ем
чорт...
-- А Белинского вы читали?
-- Видите ли... нет... я не совсем читал, но... место о Татьяне, зачем она
не пошла с Онегиным, я читал.
-- Как не пошла с Онегиным? Да разве вы это уж... понимаете?
-- Помилуйте, вы, кажется, принимаете меня за мальчика Смурова, --
раздражительно осклабился Коля. -- Впрочем пожалуста не думайте, что я уж
такой революционер. Я очень часто не согласен с господином Ракитиным. Если
я о Татьяне, то я вовсе не за эманципацию женщин. Я признаю, что женщина
есть существо подчиненное и должна слушаться. Les femmes tricottent, как
сказал Наполеон, -- усмехнулся почему-то Коля, -- и по крайней мере в этом
я совершенно разделяю убеждение этого псевдо-великого человека. Я тоже
например считаю, что бежать в Америку из отечества -- низость, хуже низости
-- глупость. Зачем в Америку, когда и у нас можно много принести пользы для
человечества? Именно теперь. Целая масса плодотворной деятельности. Так я и
отвечал.
-- Как отвечали? Кому? Разве вас кто-нибудь уже приглашал в Америку?
-- Признаюсь, меня подбивали, но я отверг. Это, разумеется, между нами,
Карамазов, слышите, никому ни слова. Это я вам только. Я совсем не желаю
попасть в лапки Третьего Отделения и брать уроки у Цепного Моста,
Будешь помнить здание
У Цепного Моста!
Помните? Великолепно! Чему вы смеетесь? Уж не думаете ли вы, что я вам всђ
наврал? (А что, если он узнает, что у меня в отцовском шкафу всего только и
есть один этот нумер Колокола, а больше я из этого ничего не читал? --
мельком, но с содроганием подумал Коля.)
-- Ох, нет, я не смеюсь и вовсе не думаю, что вы мне налгали. Вот то-то и
есть, что этого не думаю, потому что всђ это, увы, сущая" правда! Ну
скажите, а Пушкина-то вы читали, Онегина-то... Вот вы сейчас говорили о
Татьяне?
-- Нет, еще не читал, но хочу прочесть. Я без предрассудков, Карамазов. Я
хочу выслушать и ту и другую сторону. Зачем вы спросили?
-- Так.
-- Скажите, Карамазов, вы ужасно меня презираете? -- отрезал вдруг Коля и
весь вытянулся пред Алешей, как бы став в позицию. -- Сделайте одолжение,
без обиняков.
-- Презираю вас? -- с удивлением посмотрел на него Алеша. -- Да за что же?
Мне только грустно, что прелестная натура как ваша, еще и не начавшая жить,
уже извращена всем этим грубым вздором.
-- Об моей натуре не заботьтесь, -- не без самодовольства перебил Коля, --
а что я мнителен, то это так. Глупо мнителен, грубо мнителен. Вы сейчас
усмехнулись, мне и показалось, что вы как будто...
-- Ах, я усмехнулся совсем другому. Видите, чему я усмехнулся: я недавно
прочел один отзыв одного заграничного немца, жившего в России, об нашей
теперешней учащейся молодежи: "Покажите вы -- он пишет -- русскому
школьнику карту звездного неба, о которой он до тех пор не имел никакого
понятия, и он завтра же возвратит вам эту карту исправленною". Никаких
знаний и беззаветное самомнение -- вот что хотел сказать немец про русского
школьника.
-- Ах, да ведь это совершенно верно! -- захохотал вдруг Коля, --
верниссимо, точь-в-точь! Браво, немец! Однако ж чухна не рассмотрел и
хорошей стороны, а, как вы думаете? Самомнение -- это пусть, это от
молодости, это исправится, если только надо, чтоб это исправилось, но зато
и независимый дух, с самого чуть не детства, зато смелость мысли и
убеждения, а не дух ихнего колбаснического раболепства пред авторитетами...
Но всђ-таки немец хорошо сказал! Браво, немец! Хотя всђ-таки немцев надо
душить. Пусть о
чорт...
-- А Белинского вы читали?
-- Видите ли... нет... я не совсем читал, но... место о Татьяне, зачем она
не пошла с Онегиным, я читал.
-- Как не пошла с Онегиным? Да разве вы это уж... понимаете?
-- Помилуйте, вы, кажется, принимаете меня за мальчика Смурова, --
раздражительно осклабился Коля. -- Впрочем пожалуста не думайте, что я уж
такой революционер. Я очень часто не согласен с господином Ракитиным. Если
я о Татьяне, то я вовсе не за эманципацию женщин. Я признаю, что женщина
есть существо подчиненное и должна слушаться. Les femmes tricottent, как
сказал Наполеон, -- усмехнулся почему-то Коля, -- и по крайней мере в этом
я совершенно разделяю убеждение этого псевдо-великого человека. Я тоже
например считаю, что бежать в Америку из отечества -- низость, хуже низости
-- глупость. Зачем в Америку, когда и у нас можно много принести пользы для
человечества? Именно теперь. Целая масса плодотворной деятельности. Так я и
отвечал.
-- Как отвечали? Кому? Разве вас кто-нибудь уже приглашал в Америку?
-- Признаюсь, меня подбивали, но я отверг. Это, разумеется, между нами,
Карамазов, слышите, никому ни слова. Это я вам только. Я совсем не желаю
попасть в лапки Третьего Отделения и брать уроки у Цепного Моста,
Будешь помнить здание
У Цепного Моста!
Помните? Великолепно! Чему вы смеетесь? Уж не думаете ли вы, что я вам всђ
наврал? (А что, если он узнает, что у меня в отцовском шкафу всего только и
есть один этот нумер Колокола, а больше я из этого ничего не читал? --
мельком, но с содроганием подумал Коля.)
-- Ох, нет, я не смеюсь и вовсе не думаю, что вы мне налгали. Вот то-то и
есть, что этого не думаю, потому что всђ это, увы, сущая" правда! Ну
скажите, а Пушкина-то вы читали, Онегина-то... Вот вы сейчас говорили о
Татьяне?
-- Нет, еще не читал, но хочу прочесть. Я без предрассудков, Карамазов. Я
хочу выслушать и ту и другую сторону. Зачем вы спросили?
-- Так.
-- Скажите, Карамазов, вы ужасно меня презираете? -- отрезал вдруг Коля и
весь вытянулся пред Алешей, как бы став в позицию. -- Сделайте одолжение,
без обиняков.
-- Презираю вас? -- с удивлением посмотрел на него Алеша. -- Да за что же?
Мне только грустно, что прелестная натура как ваша, еще и не начавшая жить,
уже извращена всем этим грубым вздором.
-- Об моей натуре не заботьтесь, -- не без самодовольства перебил Коля, --
а что я мнителен, то это так. Глупо мнителен, грубо мнителен. Вы сейчас
усмехнулись, мне и показалось, что вы как будто...
-- Ах, я усмехнулся совсем другому. Видите, чему я усмехнулся: я недавно
прочел один отзыв одного заграничного немца, жившего в России, об нашей
теперешней учащейся молодежи: "Покажите вы -- он пишет -- русскому
школьнику карту звездного неба, о которой он до тех пор не имел никакого
понятия, и он завтра же возвратит вам эту карту исправленною". Никаких
знаний и беззаветное самомнение -- вот что хотел сказать немец про русского
школьника.
-- Ах, да ведь это совершенно верно! -- захохотал вдруг Коля, --
верниссимо, точь-в-точь! Браво, немец! Однако ж чухна не рассмотрел и
хорошей стороны, а, как вы думаете? Самомнение -- это пусть, это от
молодости, это исправится, если только надо, чтоб это исправилось, но зато
и независимый дух, с самого чуть не детства, зато смелость мысли и
убеждения, а не дух ихнего колбаснического раболепства пред авторитетами...
Но всђ-таки немец хорошо сказал! Браво, немец! Хотя всђ-таки немцев надо
душить. Пусть о