ветить не мог, и даже вопрос нашел почему-то праздным
и несостоятельным. Но мальчики так и остались в уверенности, что Дарданелов
не знает, кто основал Трою. Коля же вычитал об основателях Трои у
Смарагдова, хранившегося в шкапе с книгами, который остался после родителя.
Кончилось тем, что всех даже мальчиков стало наконец интересовать: Кто ж
именно основал Трою, но Красоткин своего секрета не открывал, и слава
знания оставалась за ним незыблемо.
После случая на железной дороге, у Коли в отношениях к матери произошла
некоторая перемена. Когда Анна Федоровна (вдова Красоткина) узнала о
подвиге сынка, то чуть не сошла с ума от ужаса. С ней сделались такие
страшные истерические припадки, продолжавшиеся с перемежками несколько
дней, что испуганный уже серьезно Коля дал ей честное и благородное слово,
что подобных шалостей уже никогда не повторится. Он поклялся на коленях
пред образом и поклялся памятью отца, как потребовала сама госпожа
Красоткина, при чем "мужественный" Коля сам расплакался как шестилетний
мальчик от "чувств", и мать и сын во весь тот день бросались друг к другу в
объятия и плакали сотрясаясь.
На другой день Коля проснулся попрежнему "бесчувственным", однако стал
молчаливее, скромнее, строже, задумчивее. Правда, месяца чрез полтора он
опять было попался в одной шалости, и имя его сделалось даже известным
нашему мировому судье, но шалость была уже совсем в другом роде, даже
смешная и глупенькая, да и не сам он, как оказалось, совершил ее, а только
очутился в нее замешанным. Но об этом как-нибудь после. Мать продолжала
трепетать и мучиться, а Дарданелов по мере тревог ее всђ более и более
воспринимал надежду. Надо заметить, что Коля понимал и разгадывал с этой
стороны Дарданелова и уж, разумеется, глубоко презирал его за его
"чувства"; прежде даже имел неделикатность выказывать это презрение свое
пред матерью, отдаленно намекая ей, что понимает, чего добивается
Дарданелов. Но после случая на железной дороге он и на этот счет изменил
свое поведение: намеков себе уже более не позволял, даже самых отдаленных,
а о Дарданелове при матери стал отзываться почтительнее, что тотчас же с
беспредельною благодарностью в сердце своем поняла чуткая Анна Федоровна,
но зато при малейшем, самом нечаянном слове даже от постороннего
какого-нибудь гостя о Дарданелове, если при этом находился Коля, вдруг вся
вспыхивала от стыда как роза. Коля же в эти мгновения или смотрел
нахмуренно в окно, или разглядывал, не просят ли у него сапоги каши, или
свирепо звал "Перезвона", лохматую, довольно большую и паршивую собаку,
которую с месяц вдруг откуда-то приобрел, втащил в дом и держал почему-то в
секрете в комнатах, никому ее не показывая из товарищей. Тиранил же ужасно,
обучая ее всяким штукам и наукам, и довел бедную собаку до того, что та
выла без него, когда он отлучался в классы, а когда приходил, визжала от
восторга, скакала как полоумная, служила, валилась на землю и притворялась
мертвою и проч., словом, показывала все штуки, которым ее обучили, уже не
по требованию, а единственно от пылкости своих восторженных чувств и
благодарного сердца.
Кстати я и забыл упомянуть, что Коля Красоткин был тот самый мальчик,
которого знакомый уже читателю мальчик Илюша, сын отставного штабс-капитана
Снегирева, пырнул перочинным ножичком в бедро, заступаясь за отца, которого
школьники задразнили "мочалкой".
II. ДЕТВОРА.
Итак, в то морозное и сиверкое ноябрьское утро, мальчик Коля Красоткин
сидел дома.
и несостоятельным. Но мальчики так и остались в уверенности, что Дарданелов
не знает, кто основал Трою. Коля же вычитал об основателях Трои у
Смарагдова, хранившегося в шкапе с книгами, который остался после родителя.
Кончилось тем, что всех даже мальчиков стало наконец интересовать: Кто ж
именно основал Трою, но Красоткин своего секрета не открывал, и слава
знания оставалась за ним незыблемо.
После случая на железной дороге, у Коли в отношениях к матери произошла
некоторая перемена. Когда Анна Федоровна (вдова Красоткина) узнала о
подвиге сынка, то чуть не сошла с ума от ужаса. С ней сделались такие
страшные истерические припадки, продолжавшиеся с перемежками несколько
дней, что испуганный уже серьезно Коля дал ей честное и благородное слово,
что подобных шалостей уже никогда не повторится. Он поклялся на коленях
пред образом и поклялся памятью отца, как потребовала сама госпожа
Красоткина, при чем "мужественный" Коля сам расплакался как шестилетний
мальчик от "чувств", и мать и сын во весь тот день бросались друг к другу в
объятия и плакали сотрясаясь.
На другой день Коля проснулся попрежнему "бесчувственным", однако стал
молчаливее, скромнее, строже, задумчивее. Правда, месяца чрез полтора он
опять было попался в одной шалости, и имя его сделалось даже известным
нашему мировому судье, но шалость была уже совсем в другом роде, даже
смешная и глупенькая, да и не сам он, как оказалось, совершил ее, а только
очутился в нее замешанным. Но об этом как-нибудь после. Мать продолжала
трепетать и мучиться, а Дарданелов по мере тревог ее всђ более и более
воспринимал надежду. Надо заметить, что Коля понимал и разгадывал с этой
стороны Дарданелова и уж, разумеется, глубоко презирал его за его
"чувства"; прежде даже имел неделикатность выказывать это презрение свое
пред матерью, отдаленно намекая ей, что понимает, чего добивается
Дарданелов. Но после случая на железной дороге он и на этот счет изменил
свое поведение: намеков себе уже более не позволял, даже самых отдаленных,
а о Дарданелове при матери стал отзываться почтительнее, что тотчас же с
беспредельною благодарностью в сердце своем поняла чуткая Анна Федоровна,
но зато при малейшем, самом нечаянном слове даже от постороннего
какого-нибудь гостя о Дарданелове, если при этом находился Коля, вдруг вся
вспыхивала от стыда как роза. Коля же в эти мгновения или смотрел
нахмуренно в окно, или разглядывал, не просят ли у него сапоги каши, или
свирепо звал "Перезвона", лохматую, довольно большую и паршивую собаку,
которую с месяц вдруг откуда-то приобрел, втащил в дом и держал почему-то в
секрете в комнатах, никому ее не показывая из товарищей. Тиранил же ужасно,
обучая ее всяким штукам и наукам, и довел бедную собаку до того, что та
выла без него, когда он отлучался в классы, а когда приходил, визжала от
восторга, скакала как полоумная, служила, валилась на землю и притворялась
мертвою и проч., словом, показывала все штуки, которым ее обучили, уже не
по требованию, а единственно от пылкости своих восторженных чувств и
благодарного сердца.
Кстати я и забыл упомянуть, что Коля Красоткин был тот самый мальчик,
которого знакомый уже читателю мальчик Илюша, сын отставного штабс-капитана
Снегирева, пырнул перочинным ножичком в бедро, заступаясь за отца, которого
школьники задразнили "мочалкой".
II. ДЕТВОРА.
Итак, в то морозное и сиверкое ноябрьское утро, мальчик Коля Красоткин
сидел дома.