дразнить его тем, что он маменькин сынок. Но мальчик сумел
отстоять себя. Был он смелый мальчишка, "ужасно сильный", как пронеслась и
скоро утвердилась молва о нем в классе, был ловок, характера упорного, духа
дерзкого и предприимчивого. Учился он хорошо, и шла даже молва, что он и из
арифметики и из всемирной истории собьет самого учителя Дарданелова. Но
мальчик хоть и смотрел на всех свысока, вздернув носик, но товарищем был
хорошим и не превозносился. Уважение школьников принимал как должное, но
держал себя дружелюбно. Главное, знал меру, умел при случае сдержать себя
самого, а в отношениях к начальству никогда не переступал некоторой
последней и заветной черты, за которою уже проступок не может быть терпим,
обращаясь в беспорядок, бунт и в беззаконие. И однако он очень, очень не
прочь был пошалить при всяком удобном случае, пошалить как самый последний
мальчишка, и не столько пошалить, сколько что-нибудь намудрить, начудесить,
задать "экстрафеферу", шику, порисоваться. Главное, был очень самолюбив.
Даже свою маму сумел поставить к себе в отношения подчиненные, действуя на
нее почти деспотически. Она и подчинилась, о, давно уже подчинилась, и лишь
не могла ни за что перенести одной только мысли, что мальчик ее "мало
любит". Ей беспрерывно казалось, что Коля к ней "бесчувствен", и бывали
случаи, что она, обливаясь истерическими слезами, начинала упрекать его в
холодности. Мальчик этого не любил, и чем более требовали от него сердечных
излияний, тем как бы нарочно становился неподатливее. Но происходило это у
него не нарочно, а невольно, -- таков уж был характер. Мать ошибалась: маму
свою он очень любил, а не любил только "телячьих нежностей", как выражался
он на своем школьническом языке. После отца остался шкап, в котором
хранилось несколько книг; Коля любил читать и про себя прочел уже некоторые
из них. Мать этим не смущалась и только дивилась иногда, как это мальчик
вместо того, чтоб идти играть, простаивает у шкапа по целым часам над
какою-нибудь книжкой. И таким образом Коля прочел кое-что, чего бы ему
нельзя еще было давать читать в его возрасте. Впрочем в последнее время,
хоть мальчик и не любил переходить в своих шалостях известной черты, но
начались шалости, испугавшие мать не на шутку, -- правда, не
безнравственные какие-нибудь, зато отчаянные, головорезные. Как раз в это
лето, в июле месяце, во время вакаций, случилось так, что маменька с сынком
отправились погостить на недельку в другой уезд, за семьдесят верст, к
одной дальней родственнице, муж которой служил на станции железной дороги
(той самой, ближайшей от нашего города станции, с которой Иван Федорович
Карамазов месяц спустя отправился в Москву). Там Коля начал с того, что
оглядел железную дорогу в подробности, изучил распорядки, понимая, что
новыми знаниями своими может блеснуть, возвратясь домой, между школьниками
своей прогимназии. Но нашлись там как раз в то время и еще несколько
мальчиков, с которыми он и сошелся: одни из них проживали на станции,
другие по соседству, -- всего молодого народа от двенадцати до пятнадцати
лет сошлось человек шесть или семь, а из них двое случились и из нашего
городка. Мальчики вместе играли, шалили, и вот на четвертый или на пятый
день гощения на станции состоялось между глупою молодежью одно
преневозможное пари в два рубля, именно: Коля, почти изо всех младший, а
потому несколько презираемый старшими, из самолюбия или из беспардонной
отваги, предложил, что он, ночью, когда придет оди
отстоять себя. Был он смелый мальчишка, "ужасно сильный", как пронеслась и
скоро утвердилась молва о нем в классе, был ловок, характера упорного, духа
дерзкого и предприимчивого. Учился он хорошо, и шла даже молва, что он и из
арифметики и из всемирной истории собьет самого учителя Дарданелова. Но
мальчик хоть и смотрел на всех свысока, вздернув носик, но товарищем был
хорошим и не превозносился. Уважение школьников принимал как должное, но
держал себя дружелюбно. Главное, знал меру, умел при случае сдержать себя
самого, а в отношениях к начальству никогда не переступал некоторой
последней и заветной черты, за которою уже проступок не может быть терпим,
обращаясь в беспорядок, бунт и в беззаконие. И однако он очень, очень не
прочь был пошалить при всяком удобном случае, пошалить как самый последний
мальчишка, и не столько пошалить, сколько что-нибудь намудрить, начудесить,
задать "экстрафеферу", шику, порисоваться. Главное, был очень самолюбив.
Даже свою маму сумел поставить к себе в отношения подчиненные, действуя на
нее почти деспотически. Она и подчинилась, о, давно уже подчинилась, и лишь
не могла ни за что перенести одной только мысли, что мальчик ее "мало
любит". Ей беспрерывно казалось, что Коля к ней "бесчувствен", и бывали
случаи, что она, обливаясь истерическими слезами, начинала упрекать его в
холодности. Мальчик этого не любил, и чем более требовали от него сердечных
излияний, тем как бы нарочно становился неподатливее. Но происходило это у
него не нарочно, а невольно, -- таков уж был характер. Мать ошибалась: маму
свою он очень любил, а не любил только "телячьих нежностей", как выражался
он на своем школьническом языке. После отца остался шкап, в котором
хранилось несколько книг; Коля любил читать и про себя прочел уже некоторые
из них. Мать этим не смущалась и только дивилась иногда, как это мальчик
вместо того, чтоб идти играть, простаивает у шкапа по целым часам над
какою-нибудь книжкой. И таким образом Коля прочел кое-что, чего бы ему
нельзя еще было давать читать в его возрасте. Впрочем в последнее время,
хоть мальчик и не любил переходить в своих шалостях известной черты, но
начались шалости, испугавшие мать не на шутку, -- правда, не
безнравственные какие-нибудь, зато отчаянные, головорезные. Как раз в это
лето, в июле месяце, во время вакаций, случилось так, что маменька с сынком
отправились погостить на недельку в другой уезд, за семьдесят верст, к
одной дальней родственнице, муж которой служил на станции железной дороги
(той самой, ближайшей от нашего города станции, с которой Иван Федорович
Карамазов месяц спустя отправился в Москву). Там Коля начал с того, что
оглядел железную дорогу в подробности, изучил распорядки, понимая, что
новыми знаниями своими может блеснуть, возвратясь домой, между школьниками
своей прогимназии. Но нашлись там как раз в то время и еще несколько
мальчиков, с которыми он и сошелся: одни из них проживали на станции,
другие по соседству, -- всего молодого народа от двенадцати до пятнадцати
лет сошлось человек шесть или семь, а из них двое случились и из нашего
городка. Мальчики вместе играли, шалили, и вот на четвертый или на пятый
день гощения на станции состоялось между глупою молодежью одно
преневозможное пари в два рубля, именно: Коля, почти изо всех младший, а
потому несколько презираемый старшими, из самолюбия или из беспардонной
отваги, предложил, что он, ночью, когда придет оди