каким-то жестом, припрятал свои руки назад. Митя мигом заметил это и
вздрогнул. Протянутую руку свою тотчас же опустил.
-- Следствие еще не заключилось, -- залепетал Николай Парфенович, несколько
сконфузясь, -- продолжать будем еще в городе, и я конечно с моей стороны
готов вам пожелать всякой удачи... к вашему оправданию... Собственно же
вас, Дмитрий Федорович, я всегда наклонен считать за человека так-сказать
более несчастного, чем виновного... Мы вас все здесь, если только осмелюсь
выразиться от лица всех, все мы готовы признать вас за благородного в
основе своей молодого человека, но увы! увлеченного некоторыми страстями в
степени несколько излишней...
Маленькая фигурка Николая Парфеновича выразила под конец речи самую полную
сановитость. У Мити мелькнуло было вдруг, что вот этот "мальчик" сейчас
возьмет его под руку, уведет в другой угол и там возобновит с ним недавний
еще разговор их о "девочках". Но мало ли мелькает совсем посторонних и
неидущих к делу мыслей иной раз даже у преступника, ведомого на смертную
казнь.
-- Господа, вы добры, вы гуманны, -- могу я видеть ее, проститься в
последний раз? -- спросил Митя.
-- Без сомнения, но в видах... одним словом теперь уж нельзя не в
присутствии...
-- Пожалуй присутствуйте!
Привели Грушеньку, но прощание состоялось короткое, малословное и Николая
Парфеновича не удовлетворившее. Грушенька глубоко поклонилась Мите.
-- Сказала тебе, что твоя, и буду твоя, пойду с тобой на век, куда бы тебя
ни решили. Прощай, безвинно погубивший себя человек!
Губки ее вздрогнули, слезы потекли из глаз.
-- Прости, Груша, меня за любовь мою, за то что любовью моею и тебя сгубил!
Митя хотел и еще что-то сказать, но вдруг сам прервал и вышел. Кругом него
тотчас же очутились люди, не спускавшие с него глаз. Внизу у крылечка, к
которому он с таким громом подкатил вчера на Андреевой тройке, стояли уже
готовые две телеги. Маврикий Маврикиевич, приземистый плотный человек, с
обрюзглым лицом, был чем-то раздражен, каким-то внезапно случившимся
беспорядком, сердился и кричал. Как-то слишком уже сурово пригласил он Митю
взлезть на телегу. "Прежде, как я в трактире поил его, совсем было другое
лицо у человека", подумал Митя влезая. С крылечка спустился вниз и Трифон
Борисович. У ворот столпились люди, мужики, бабы, ямщики, все уставились на
Митю.
-- Прощайте, божьи люди! -- крикнул им вдруг с телеги Митя.
-- И нас прости, -- раздались два-три голоса.
-- Прощай и ты, Трифон Борисыч!
Но Трифон Борисыч даже не обернулся, может быть уж очень был занят. Он тоже
чего-то кричал и суетился. Оказалось, что на второй телеге, на которой
должны были сопровождать Маврикия Маврикиевича двое сотских, еще не всђ
было в исправности. Мужиченко, которого нарядили было на вторую тройку,
натягивал зипунишко и крепко спорил, что ехать не ему, а Акиму. Но Акима не
было; за ним побежали; мужиченко настаивал и молил обождать.
-- Ведь это народ-то у нас, Маврикий Маврикиевич, совсем без стыда! --
восклицал Трифон Борисыч. -- Тебе Аким третьего дня дал четвертак денег, ты
их пропил, а теперь кричишь. Доброте только вашей удивляюсь с нашим подлым
народом, Маврикий Маврикиевич, только это одно скажу!
-- Да зачем нам вторую тройку? -- вступился было Митя, -- поедем на одной,
Маврикий Маврикич, небось не взбунтуюсь, не убегу от тебя, к чему конвой!
-- А извольте, сударь, уметь со мной говорить, если еще не научены, я вам
не ты, не извольте тыкать-с, да и советы н