я попросил отдохнуть. Ему вежливо позволили. Отдохнув, он стал
продолжать. Но было ему видимо тяжело. Он был измучен, оскорблен и потрясен
нравственно. К тому же прокурор, теперь уже точно нарочно, стал поминутно
раздражать его прицепкой к "мелочам". Едва только Митя описал, как он, сидя
верхом на заборе, ударил по голове пестиком вцепившегося в его левую ногу
Григория и затем тотчас же соскочил к поверженному, как прокурор остановил
его и попросил описать подробнее, как он сидел на заборе. Митя удивился.
-- Ну, вот так сидел, верхом сидел, одна нога там, другая тут...
-- А пестик?
-- Пестик в руках.
-- Не в кармане? Вы это так подробно помните? Что ж, вы сильно размахнулись
рукой?
-- Должно быть, что сильно, а вам это зачем?
-- Если б вы сели на стул точно так, как тогда на заборе, и представили бы
нам наглядно, для уяснения, как и куда размахнулись, в какую сторону?
-- Да уж вы не насмехаетесь ли надо мной? -- спросил Митя, высокомерно
глянув на допросчика, но тот не мигнул даже глазом. Митя судорожно
повернулся, сел верхом на стул и размахнулся рукой:
-- Вот как ударил! Вот как убил! Чего вам еще?
-- Благодарю вас. Не потрудитесь ли вы теперь объяснить: для чего
собственно соскочили вниз, с какою целью, и что собственно имея в виду?
-- Ну, чорт... к поверженному соскочил... Не знаю для чего!
-- Бывши в таком волнении? И убегая?
-- Да, в волнении и убегая.
-- Помочь ему хотели?
-- Какое помочь... Да, может и помочь, не помню.
-- Не помнили себя? То есть были даже в некотором беспамятстве?
-- О, нет, совсем не в беспамятстве, всђ помню. Всђ до нитки. Соскочил
поглядеть и платком кровь ему обтирал.
-- Мы видели ваш платок. Надеялись возвратить поверженного вами к жизни?
-- Не знаю, надеялся ли? Просто убедиться хотел, жив или нет.
-- А, так хотели убедиться? Ну и чт[OACUTE] ж?
-- Я не медик, решить не мог. Убежал, думая, что убил, а вот он очнулся.
-- Прекрасно-с, -- закончил прокурор. -- Благодарю вас. Мне только и нужно
было. Потрудитесь продолжать далее.
Увы, Мите и в голову не пришло рассказать, хотя он и помнил это, что
соскочил он из жалости, и, став над убитым, произнес даже несколько жалких
слов: "попался старик, нечего делать, ну и лежи". Прокурор же вывел лишь
одно заключение, что соскакивал человек, "в такой момент и в таком
волнении", лишь для того только, чтобы наверное убедиться: жив или нет
единственный свидетель его преступления. И что стало быть какова же была
сила, решимость, хладнокровие и расчетливость человека даже в такой
момент... и проч., и проч. Прокурор был доволен: "раздражил де болезненного
человека "мелочами", он и проговорился".
Митя с мучением продолжал далее. Но тотчас же остановил его опять уже
Николай Парфенович:
-- Каким же образом могли вы вбежать к служанке Федосье Марковой, имея
столь окровавленные руки и, как оказалось потом, лицо?
-- Да я вовсе тогда и не заметил, что я в крови! -- ответил Митя.
-- Это они правдоподобно, это так и бывает, -- переглянулся прокурор с
Николаем Парфеновичем.
-- Именно не заметил, это вы прекрасно, прокурор, -- одобрил вдруг и Митя.
Но далее пошла история внезапного решения Мити "устраниться" и "пропустить
счастливых мимо себя". И он уже никак не мог, как давеча, решиться вновь
разоблачать свое сердце и рассказывать про "царицу души своей". Ему претило
пред этими холодными, "впивающимися в него, как клопы" людьми. А потому, на
повторенные вопросы, заявил кратко
продолжать. Но было ему видимо тяжело. Он был измучен, оскорблен и потрясен
нравственно. К тому же прокурор, теперь уже точно нарочно, стал поминутно
раздражать его прицепкой к "мелочам". Едва только Митя описал, как он, сидя
верхом на заборе, ударил по голове пестиком вцепившегося в его левую ногу
Григория и затем тотчас же соскочил к поверженному, как прокурор остановил
его и попросил описать подробнее, как он сидел на заборе. Митя удивился.
-- Ну, вот так сидел, верхом сидел, одна нога там, другая тут...
-- А пестик?
-- Пестик в руках.
-- Не в кармане? Вы это так подробно помните? Что ж, вы сильно размахнулись
рукой?
-- Должно быть, что сильно, а вам это зачем?
-- Если б вы сели на стул точно так, как тогда на заборе, и представили бы
нам наглядно, для уяснения, как и куда размахнулись, в какую сторону?
-- Да уж вы не насмехаетесь ли надо мной? -- спросил Митя, высокомерно
глянув на допросчика, но тот не мигнул даже глазом. Митя судорожно
повернулся, сел верхом на стул и размахнулся рукой:
-- Вот как ударил! Вот как убил! Чего вам еще?
-- Благодарю вас. Не потрудитесь ли вы теперь объяснить: для чего
собственно соскочили вниз, с какою целью, и что собственно имея в виду?
-- Ну, чорт... к поверженному соскочил... Не знаю для чего!
-- Бывши в таком волнении? И убегая?
-- Да, в волнении и убегая.
-- Помочь ему хотели?
-- Какое помочь... Да, может и помочь, не помню.
-- Не помнили себя? То есть были даже в некотором беспамятстве?
-- О, нет, совсем не в беспамятстве, всђ помню. Всђ до нитки. Соскочил
поглядеть и платком кровь ему обтирал.
-- Мы видели ваш платок. Надеялись возвратить поверженного вами к жизни?
-- Не знаю, надеялся ли? Просто убедиться хотел, жив или нет.
-- А, так хотели убедиться? Ну и чт[OACUTE] ж?
-- Я не медик, решить не мог. Убежал, думая, что убил, а вот он очнулся.
-- Прекрасно-с, -- закончил прокурор. -- Благодарю вас. Мне только и нужно
было. Потрудитесь продолжать далее.
Увы, Мите и в голову не пришло рассказать, хотя он и помнил это, что
соскочил он из жалости, и, став над убитым, произнес даже несколько жалких
слов: "попался старик, нечего делать, ну и лежи". Прокурор же вывел лишь
одно заключение, что соскакивал человек, "в такой момент и в таком
волнении", лишь для того только, чтобы наверное убедиться: жив или нет
единственный свидетель его преступления. И что стало быть какова же была
сила, решимость, хладнокровие и расчетливость человека даже в такой
момент... и проч., и проч. Прокурор был доволен: "раздражил де болезненного
человека "мелочами", он и проговорился".
Митя с мучением продолжал далее. Но тотчас же остановил его опять уже
Николай Парфенович:
-- Каким же образом могли вы вбежать к служанке Федосье Марковой, имея
столь окровавленные руки и, как оказалось потом, лицо?
-- Да я вовсе тогда и не заметил, что я в крови! -- ответил Митя.
-- Это они правдоподобно, это так и бывает, -- переглянулся прокурор с
Николаем Парфеновичем.
-- Именно не заметил, это вы прекрасно, прокурор, -- одобрил вдруг и Митя.
Но далее пошла история внезапного решения Мити "устраниться" и "пропустить
счастливых мимо себя". И он уже никак не мог, как давеча, решиться вновь
разоблачать свое сердце и рассказывать про "царицу души своей". Ему претило
пред этими холодными, "впивающимися в него, как клопы" людьми. А потому, на
повторенные вопросы, заявил кратко