А чорт, не надо!
-- Вы о нем упомянуть забыли, -- заметил следователь.
-- А чорт! Не скрыл бы от вас, небось без него бы не обошлось, как вы
думаете? Из памяти только вылетело.
-- Благоволите же рассказать обстоятельно, как вы им вооружились.
-- Извольте, благоволю, господа.
И Митя рассказал, как он взял пестик и побежал.
-- Но какую же цель имели вы в предмете, вооружаясь таким орудием?
-- Какую цель? Никакой цели! захватил и побежал.
-- Зачем же, если без цели?
В Мите кипела досада. Он пристально посмотрел на "мальчика" и мрачно и
злобно усмехнулся. Дело в том, что ему всђ стыднее и стыднее становилось за
то, что он сейчас так искренно и с такими излияниями рассказал "таким
людям" историю своей ревности.
-- Наплевать на пестик!--вырвалось вдруг у него.
-- Однако же-с.
-- Ну, от собак схватил. Ну, темнота... Ну, на всякий случай.
-- А прежде вы тоже брали, выходя ночью со двора, какое-нибудь оружие, если
боялись так темноты?
-- Э, чорт, тьфу! Господа, с вами буквально нельзя говорить! -- вскрикнул
Митя в последней степени раздражения и, обернувшись к писарю, весь
покраснев от злобы, с какою-то исступленною ноткой в голосе быстро
проговорил ему:
-- Запиши сейчас... сейчас... "что схватил с собой пестик, чтобы бежать
убить отца моего... Федора Павловича... ударом по голове!" Ну, довольны ли
вы теперь, господа? Отвели душу? --проговорил он, уставясь с вызовом на
следователя и прокурора.
-- Мы слишком понимаем, что подобное показание вы дали сейчас в раздражении
на нас и в досаде на вопросы, которые мы вам представляем, которые вы
считаете мелочными и которые в сущности весьма существенны, -- сухо
проговорил ему в ответ прокурор.
-- Да помилуйте же, господа! Ну. взял пестик... Ну, для чего берут в таких
случаях что-нибудь в руку? Я не знаю для чего. Схватил и побежал. Вот и
всђ. Стыдно, господа, passons, а то, клянусь, я перестану рассказывать!
Он облокотился на стол и подпер рукой голову. Он сидел к ним боком и
смотрел в стену, пересиливая в себе дурное чувство. В самом деле ему ужасно
как хотелось встать и объявить, что более не скажет ни слова, "хоть ведите
на смертную казнь".
-- Видите, господа, -- проговорил он вдруг, с трудом пересиливая себя, --
видите. Слушаю я вас и мне мерещится... я, видите, вижу иногда во сне один
сон... один такой сон, и он мне часто снится, повторяется, что кто-то за
мной гонится, кто-то такой, которого я ужасно боюсь, гонится в темноте,
ночью, ищет меня, а я прячусь куда-нибудь от него за дверь, или за шкап,
прячусь унизительно, а главное что ему отлично известно, куда я от него
спрятался, но что он будто бы нарочно притворяется, что не знает, где я
сижу, чтобы дольше промучить меня, чтобы страхом моим насладиться... Вот
это и вы теперь делаете! На то похоже!
-- Это вы такие видите сны? -- осведомился прокурор.
-- Да, такие вижу сны... А вы уж не хотите ли записать? -- криво усмехнулся
Митя.
-- Нет-с, не записать, но всђ же любопытные у вас сны.
-- Теперь уж не сон! Реализм, господа, реализм действительной жизни! Я
волк, а вы охотники, ну и травите волка.
-- Вы напрасно взяли такое сравнение... -- начал было чрезвычайно мягко
Николай Парфенович.
-- Не напрасно, господа, не напрасно! -- вскипел опять Митя, хотя и видимо
облегчив душу выходкой внезапного гнева, начал уже опять добреть с каждым
словом: -- Вы можете не верить преступнику или подсудимому, истязуемому
вашими вопросами, но благороднейшему ч