орить, если не сами вы ее отворили? -- страшно
удивился вдруг Митя.
-- Дверь стояла отпертою, и убийца вашего родителя несомненно вошел в эту
дверь и, совершив убийство, этою же дверью и вышел, -- как бы отчеканивая,
медленно и раздельно произнес прокурор. -- Это нам совершенно ясно.
Убийство произошло, очевидно, в комнате, а не через окно, что положительно
ясно из произведенного акта осмотра, из положения тела и по всему. Сомнений
в этом обстоятельстве не может быть никаких.
Митя был страшно поражен.
-- Да это же невозможно, господа! -- вскричал он совершенно потерявшись, --
я... я не входил... я положительно, я с точностью вам говорю, что дверь
была заперта всђ время, пока я был в саду и когда я убегал из сада. Я
только под окном стоял и в окно его видел, и только, только... До последней
минуты помню. Да хоть бы и не помнил, то всђ равно знаю, потому что знаки
только и известны были что мне да Смердякову, да ему, покойнику, а он, без
знаков, никому бы в мире не отворил!
-- Знаки? Какие же это знаки? -- с жадным, почти истерическим любопытством
проговорил прокурор, и вмиг потерял всю сдержанную свою осанку. Он спросил
как бы робко подползая. Он почуял важный факт, ему еще неизвестный, и
тотчас же почувствовал величайший страх, что Митя может быть не захочет
открыть его в полноте.
-- А вы и не знали! -- подмигнул ему Митя, насмешливо и злобно улыбнувшись.
-- А что коль не скажу? От кого тогда узнать? Знали ведь о знаках-то
покойник, я да Смердяков, вот и все, да еще небо знало, да оно ведь вам не
скажет. А фактик-то любопытный, чорт знает, чт[OACUTE] на нем можно
соорудить, xa-xa! Утешьтесь, господа, открою, глупости у вас на уме. Не
знаете вы, с кем имеете дело! Вы имеете дело с таким подсудимым, который
сам на себя показывает, во вред себе показывает! Да-с, ибо я рыцарь чести,
а вы -- нет!
Прокурор скушал все пилюли, он лишь дрожал от нетерпения узнать про новый
факт. Митя точно и пространно изложил им всђ, чт[OACUTE] касалось знаков,
изобретенных Федором Павловичем для Смердякова, рассказал, что именно
означал каждый стук в окно, простучал даже эти знаки по столу и на вопрос
Николая Парфеновича: что стало быть и он, Митя, когда стучал старику в
окно, то простучал именно тот знак, который означал: "Грушенька пришла" --
ответил с точностью, что именно точно так и простучал, что дескать
"Грушенька пришла".
-- Вот вам, теперь сооружайте башню! -- оборвал Митя и с презрением опять
от них отвернулся.
-- И знали про эти знаки только покойный родитель ваш, вы и слуга
Смердяков? И никто более? -- еще раз осведомился Николай Парфенович.
-- Да, слуга Смердяков и еще небо. Запишите и про небо;
это будет не лишним записать. Да и вам самим бог понадобится.
И уж конечно стали записывать, но когда записывали, то прокурор вдруг, как
бы совсем внезапно наткнувшись на новую мысль, проговорил:
-- А ведь если знал про эти знаки и Смердяков, а вы радикально отвергаете
всякое на себя обвинение в смерти вашего родителя, то вот не он ли,
простучав условленные знаки, заставил вашего отца отпереть себе, а затем
и... совершил преступление?
Митя глубоко-насмешливым, но в то же время и страшно ненавистным взглядом
посмотрел на него. Он смотрел долго и молча, так что у прокурора глаза
замигали.
-- Опять поймали лисицу! -- проговорил наконец Митя, -- прищемили мерзавку
за хвост, хе-хе! Я вижу вас насквозь, прокурор! Вы ведь так и думали, что я
сейчас вскочу, уцеплюсь за то, что вы мне
удивился вдруг Митя.
-- Дверь стояла отпертою, и убийца вашего родителя несомненно вошел в эту
дверь и, совершив убийство, этою же дверью и вышел, -- как бы отчеканивая,
медленно и раздельно произнес прокурор. -- Это нам совершенно ясно.
Убийство произошло, очевидно, в комнате, а не через окно, что положительно
ясно из произведенного акта осмотра, из положения тела и по всему. Сомнений
в этом обстоятельстве не может быть никаких.
Митя был страшно поражен.
-- Да это же невозможно, господа! -- вскричал он совершенно потерявшись, --
я... я не входил... я положительно, я с точностью вам говорю, что дверь
была заперта всђ время, пока я был в саду и когда я убегал из сада. Я
только под окном стоял и в окно его видел, и только, только... До последней
минуты помню. Да хоть бы и не помнил, то всђ равно знаю, потому что знаки
только и известны были что мне да Смердякову, да ему, покойнику, а он, без
знаков, никому бы в мире не отворил!
-- Знаки? Какие же это знаки? -- с жадным, почти истерическим любопытством
проговорил прокурор, и вмиг потерял всю сдержанную свою осанку. Он спросил
как бы робко подползая. Он почуял важный факт, ему еще неизвестный, и
тотчас же почувствовал величайший страх, что Митя может быть не захочет
открыть его в полноте.
-- А вы и не знали! -- подмигнул ему Митя, насмешливо и злобно улыбнувшись.
-- А что коль не скажу? От кого тогда узнать? Знали ведь о знаках-то
покойник, я да Смердяков, вот и все, да еще небо знало, да оно ведь вам не
скажет. А фактик-то любопытный, чорт знает, чт[OACUTE] на нем можно
соорудить, xa-xa! Утешьтесь, господа, открою, глупости у вас на уме. Не
знаете вы, с кем имеете дело! Вы имеете дело с таким подсудимым, который
сам на себя показывает, во вред себе показывает! Да-с, ибо я рыцарь чести,
а вы -- нет!
Прокурор скушал все пилюли, он лишь дрожал от нетерпения узнать про новый
факт. Митя точно и пространно изложил им всђ, чт[OACUTE] касалось знаков,
изобретенных Федором Павловичем для Смердякова, рассказал, что именно
означал каждый стук в окно, простучал даже эти знаки по столу и на вопрос
Николая Парфеновича: что стало быть и он, Митя, когда стучал старику в
окно, то простучал именно тот знак, который означал: "Грушенька пришла" --
ответил с точностью, что именно точно так и простучал, что дескать
"Грушенька пришла".
-- Вот вам, теперь сооружайте башню! -- оборвал Митя и с презрением опять
от них отвернулся.
-- И знали про эти знаки только покойный родитель ваш, вы и слуга
Смердяков? И никто более? -- еще раз осведомился Николай Парфенович.
-- Да, слуга Смердяков и еще небо. Запишите и про небо;
это будет не лишним записать. Да и вам самим бог понадобится.
И уж конечно стали записывать, но когда записывали, то прокурор вдруг, как
бы совсем внезапно наткнувшись на новую мысль, проговорил:
-- А ведь если знал про эти знаки и Смердяков, а вы радикально отвергаете
всякое на себя обвинение в смерти вашего родителя, то вот не он ли,
простучав условленные знаки, заставил вашего отца отпереть себе, а затем
и... совершил преступление?
Митя глубоко-насмешливым, но в то же время и страшно ненавистным взглядом
посмотрел на него. Он смотрел долго и молча, так что у прокурора глаза
замигали.
-- Опять поймали лисицу! -- проговорил наконец Митя, -- прищемили мерзавку
за хвост, хе-хе! Я вижу вас насквозь, прокурор! Вы ведь так и думали, что я
сейчас вскочу, уцеплюсь за то, что вы мне