что я наделал!.."
Мужик сидел, глядел на него и посмеивался. Будь другой случай, и Митя может
быть убил бы этого дурака со злости, но теперь он весь сам ослабел как
ребенок. Тихо подошел он к лавке, взял свое пальто, молча надел его и вышел
из избы. В другой избе сторожа он не нашел, никого не было. Он вынул из
кармана мелочью пятьдесят копеек и положил на стол, за ночлег, за свечку и
за беспокойство. Выйдя из избы, он увидал, что кругом только лес и ничего
больше. Он пошел наугад, даже не помня куда поворотить из избы -- направо
или налево; вчера ночью, спеша сюда с батюшкой, он дороги не заметил.
Никакой мести ни к кому не было в душе его, даже к Самсонову. Он шагал по
узенькой лесной дорожке бессмысленно, потерянно, с "потерянною идеей" и
совсем не заботясь о том, куда идет. Его мог побороть встречный ребенок, до
того он вдруг обессилел душой и телом. Кое-как он однако из лесу выбрался:
предстали вдруг сжатые обнаженные поля на необозримом пространстве: "Какое
отчаяние, какая смерть кругом!" повторял он, всђ шагая вперед и вперед.
Его спасли проезжие: извозчик вез по проселку какого-то старичка-купца.
Когда поровнялись, Митя спросил про дорогу, и оказалось, что те тоже едут
на Воловью. Вступили в переговоры и посадили Митю попутчиком. Часа через
три доехали. На Воловьей станции Митя тотчас же заказал почтовых в город, а
сам вдруг догадался, что до невозможности голоден. Пока впрягали лошадей,
ему смастерили яичницу. Он мигом съел ее всю, съел весь большой ломоть
хлеба, съел нашедшуюся колбасу и выпил три рюмки водки. Подкрепившись, он
ободрился, и на душе его опять прояснело. Он летел по дороге, погонял
ямщика и вдруг составил новый и уже "непреложный" план, как достать еще
сегодня же до вечера "эти проклятые деньги". "И подумать, только подумать,
что из-за этих ничтожных трех тысяч пропадает судьба человеческая!"
воскликнул он презрительно. "Сегодня же порешу!" И если бы только не
беспрерывная мысль о Грушеньке и о том, не случилось ли с ней чего, то он
стал бы может быть опять совсем весел. Но мысль о ней вонзалась в его душу
поминутно как острый нож. Наконец приехали, и Митя тотчас же побежал к
Грушеньке.
III. ЗОЛОТЫЕ ПРИИСКИ.
Это было именно то посещение Мити, про которое Грушенька с таким страхом
рассказывала Ракитину. Она тогда ожидала своей "естафеты" и очень рада
была, что Митя ни вчера, ни сегодня не приходил, надеялась, что авось бог
даст не придет до ее отъезда, а он вдруг и нагрянул. Дальнейшее нам
известно: чтобы сбыть его с рук, она мигом уговорила его проводить ее к
Кузьме Самсонову, куда будто бы ей ужасно надо было идти "деньги считать",
и когда Митя ее тотчас же проводил, то, прощаясь с ним у ворот Кузьмы,
взяла с него обещание придти за нею в двенадцатом часу, чтобы проводить ее
обратно домой. Митя этому распоряжению тоже был рад: "Просидит у Кузьмы,
значит не пойдет к Федору Павловичу... если только не лжет", прибавил он
тотчас же. Но на его глаз, кажется, не лгала. Он был именно такого свойства
ревнивец, что в разлуке с любимою женщиной тотчас же навыдумывал бог знает
каких ужасов о том, что с нею делается и как она ему там "изменяет", но,
прибежав к ней опять, потрясенный, убитый, уверенный уже безвозвратно, что
она успела-таки ему изменить, с первого же взгляда на ее лицо, на
смеющееся, веселое и ласковое лицо этой женщины -- тотчас же возрождался
духом, тотчас же терял всякое подозрение и с радостным стыдом бранил себя
сам за ревность. Проводив Грушеньку
Мужик сидел, глядел на него и посмеивался. Будь другой случай, и Митя может
быть убил бы этого дурака со злости, но теперь он весь сам ослабел как
ребенок. Тихо подошел он к лавке, взял свое пальто, молча надел его и вышел
из избы. В другой избе сторожа он не нашел, никого не было. Он вынул из
кармана мелочью пятьдесят копеек и положил на стол, за ночлег, за свечку и
за беспокойство. Выйдя из избы, он увидал, что кругом только лес и ничего
больше. Он пошел наугад, даже не помня куда поворотить из избы -- направо
или налево; вчера ночью, спеша сюда с батюшкой, он дороги не заметил.
Никакой мести ни к кому не было в душе его, даже к Самсонову. Он шагал по
узенькой лесной дорожке бессмысленно, потерянно, с "потерянною идеей" и
совсем не заботясь о том, куда идет. Его мог побороть встречный ребенок, до
того он вдруг обессилел душой и телом. Кое-как он однако из лесу выбрался:
предстали вдруг сжатые обнаженные поля на необозримом пространстве: "Какое
отчаяние, какая смерть кругом!" повторял он, всђ шагая вперед и вперед.
Его спасли проезжие: извозчик вез по проселку какого-то старичка-купца.
Когда поровнялись, Митя спросил про дорогу, и оказалось, что те тоже едут
на Воловью. Вступили в переговоры и посадили Митю попутчиком. Часа через
три доехали. На Воловьей станции Митя тотчас же заказал почтовых в город, а
сам вдруг догадался, что до невозможности голоден. Пока впрягали лошадей,
ему смастерили яичницу. Он мигом съел ее всю, съел весь большой ломоть
хлеба, съел нашедшуюся колбасу и выпил три рюмки водки. Подкрепившись, он
ободрился, и на душе его опять прояснело. Он летел по дороге, погонял
ямщика и вдруг составил новый и уже "непреложный" план, как достать еще
сегодня же до вечера "эти проклятые деньги". "И подумать, только подумать,
что из-за этих ничтожных трех тысяч пропадает судьба человеческая!"
воскликнул он презрительно. "Сегодня же порешу!" И если бы только не
беспрерывная мысль о Грушеньке и о том, не случилось ли с ней чего, то он
стал бы может быть опять совсем весел. Но мысль о ней вонзалась в его душу
поминутно как острый нож. Наконец приехали, и Митя тотчас же побежал к
Грушеньке.
III. ЗОЛОТЫЕ ПРИИСКИ.
Это было именно то посещение Мити, про которое Грушенька с таким страхом
рассказывала Ракитину. Она тогда ожидала своей "естафеты" и очень рада
была, что Митя ни вчера, ни сегодня не приходил, надеялась, что авось бог
даст не придет до ее отъезда, а он вдруг и нагрянул. Дальнейшее нам
известно: чтобы сбыть его с рук, она мигом уговорила его проводить ее к
Кузьме Самсонову, куда будто бы ей ужасно надо было идти "деньги считать",
и когда Митя ее тотчас же проводил, то, прощаясь с ним у ворот Кузьмы,
взяла с него обещание придти за нею в двенадцатом часу, чтобы проводить ее
обратно домой. Митя этому распоряжению тоже был рад: "Просидит у Кузьмы,
значит не пойдет к Федору Павловичу... если только не лжет", прибавил он
тотчас же. Но на его глаз, кажется, не лгала. Он был именно такого свойства
ревнивец, что в разлуке с любимою женщиной тотчас же навыдумывал бог знает
каких ужасов о том, что с нею делается и как она ему там "изменяет", но,
прибежав к ней опять, потрясенный, убитый, уверенный уже безвозвратно, что
она успела-таки ему изменить, с первого же взгляда на ее лицо, на
смеющееся, веселое и ласковое лицо этой женщины -- тотчас же возрождался
духом, тотчас же терял всякое подозрение и с радостным стыдом бранил себя
сам за ревность. Проводив Грушеньку