егодня ночует, потому что и там тоже
лес торгует. На усиленные просьбы Мити сводить его к Лягавому сейчас же и
"тем так-сказать спасти его", батюшка хоть и заколебался вначале, но
согласился однако проводить его в Сухой Поселок, видимо почувствовав
любопытство; но на грех посоветовал дойти "пешечком", так как тут всего
какая-нибудь верста "с небольшим излишком" будет. Митя разумеется
согласился и зашагал своими аршинными шагами, так что бедный батюшка почти
побежал за ним. Это был еще не старый и очень осторожный человечек. Митя и
с ним тотчас же заговорил о своих планах, горячо, нервно требовал советов
насчет Лягавого и проговорил всю дорогу. Батюшка слушал внимательно, но
посоветовал мало. На вопросы Мити отвечал уклончиво: "не знаю, ох, не знаю,
где же мне это знать" и т. д. Когда Митя заговорил о своих контрах с отцом
насчет наследства, то батюшка даже испугался, потому что состоял с Федором
Павловичем в каких-то зависимых к нему отношениях. С удивлением впрочем
осведомился, почему он называет этого торгующего крестьянина Горсткина
Лягавым, и разъяснил обязательно Мите, что хоть тот и впрямь Лягавый, но
что он и не Лягавый, потому что именем этим жестоко обижается, и что
называть его надо непременно Горсткиным, "иначе ничего с ним не совершите,
да и слушать не станет", заключил батюшка. Митя несколько и наскоро
удивился и объяснил, что так называл его сам Самсонов. Услышав про это
обстоятельство, батюшка тотчас же этот разговор замял, хотя и хорошо бы
сделал, если бы разъяснил тогда же Дмитрию Федоровичу догадку свою: что
если сам Самсонов послал его к этому мужичку, как к Лягавому, то не сделал
ли сего почему-либо на смех, и что нет ли чего тут неладного? Но Мите
некогда было останавливаться "на таких мелочах". Он спешил, шагал, и только
придя в Сухой Поселок догадался, что прошли они не версту и не полторы, а
наверное три; это его раздосадовало, но он стерпел. Вошли в избу. Лесник,
знакомый батюшки, помещался в одной половине избы, а в другой, чистой
половине, через сени, расположился Горсткин. Вошли в эту чистую избу и
засветили сальную свечку. Изба была сильно натоплена. На сосновом столе
стоял потухший самовар, тут же поднос с чашками, допитая бутылка рому, не
совсем допитый штоф водки и объедки пшеничного хлеба. Сам же приезжий лежал
протянувшись на скамье, со скомканною верхнею одеженкой под головами вместо
подушки, и грузно храпел. Митя стал в недоумении. "Конечно надо будить: мое
дело слишком важное, я так спешил, я спешу сегодня же воротиться",
затревожился Митя; но батюшка и сторож стояли молча, не высказывая своего
мнения. Митя подошел и принялся будить сам, принялся энергически, но спящий
не пробуждался. "Он пьян, решил Митя, но что же мне делать, господи, что же
мне делать!" И вдруг в страшном нетерпении принялся дергать спящего за
руки, за ноги, раскачивать его за голову, приподымать и садить на лавку, и
всђ-таки после весьма долгих усилий добился лишь того, что тот начал нелепо
мычать и крепко, хотя и неясно выговаривая, ругаться.
-- Нет, уж вы лучше повремените, -- изрек наконец батюшка, -- потому он
видимо не в состоянии.
-- Весь день пил, -- отозвался сторож.
-- Боже ! -- вскрикивал Митя, -- если бы вы только знали, как мне
необходимо и в каком я теперь отчаянии!
-- Нет уж лучше бы вам повременить до утра, -- повторил батюшка.
-- До утра? Помилосердуйте, это невозможно! -- И в отчаянии он чуть было
опять не бросился будить пьяницу, но тотчас оставил, поняв
лес торгует. На усиленные просьбы Мити сводить его к Лягавому сейчас же и
"тем так-сказать спасти его", батюшка хоть и заколебался вначале, но
согласился однако проводить его в Сухой Поселок, видимо почувствовав
любопытство; но на грех посоветовал дойти "пешечком", так как тут всего
какая-нибудь верста "с небольшим излишком" будет. Митя разумеется
согласился и зашагал своими аршинными шагами, так что бедный батюшка почти
побежал за ним. Это был еще не старый и очень осторожный человечек. Митя и
с ним тотчас же заговорил о своих планах, горячо, нервно требовал советов
насчет Лягавого и проговорил всю дорогу. Батюшка слушал внимательно, но
посоветовал мало. На вопросы Мити отвечал уклончиво: "не знаю, ох, не знаю,
где же мне это знать" и т. д. Когда Митя заговорил о своих контрах с отцом
насчет наследства, то батюшка даже испугался, потому что состоял с Федором
Павловичем в каких-то зависимых к нему отношениях. С удивлением впрочем
осведомился, почему он называет этого торгующего крестьянина Горсткина
Лягавым, и разъяснил обязательно Мите, что хоть тот и впрямь Лягавый, но
что он и не Лягавый, потому что именем этим жестоко обижается, и что
называть его надо непременно Горсткиным, "иначе ничего с ним не совершите,
да и слушать не станет", заключил батюшка. Митя несколько и наскоро
удивился и объяснил, что так называл его сам Самсонов. Услышав про это
обстоятельство, батюшка тотчас же этот разговор замял, хотя и хорошо бы
сделал, если бы разъяснил тогда же Дмитрию Федоровичу догадку свою: что
если сам Самсонов послал его к этому мужичку, как к Лягавому, то не сделал
ли сего почему-либо на смех, и что нет ли чего тут неладного? Но Мите
некогда было останавливаться "на таких мелочах". Он спешил, шагал, и только
придя в Сухой Поселок догадался, что прошли они не версту и не полторы, а
наверное три; это его раздосадовало, но он стерпел. Вошли в избу. Лесник,
знакомый батюшки, помещался в одной половине избы, а в другой, чистой
половине, через сени, расположился Горсткин. Вошли в эту чистую избу и
засветили сальную свечку. Изба была сильно натоплена. На сосновом столе
стоял потухший самовар, тут же поднос с чашками, допитая бутылка рому, не
совсем допитый штоф водки и объедки пшеничного хлеба. Сам же приезжий лежал
протянувшись на скамье, со скомканною верхнею одеженкой под головами вместо
подушки, и грузно храпел. Митя стал в недоумении. "Конечно надо будить: мое
дело слишком важное, я так спешил, я спешу сегодня же воротиться",
затревожился Митя; но батюшка и сторож стояли молча, не высказывая своего
мнения. Митя подошел и принялся будить сам, принялся энергически, но спящий
не пробуждался. "Он пьян, решил Митя, но что же мне делать, господи, что же
мне делать!" И вдруг в страшном нетерпении принялся дергать спящего за
руки, за ноги, раскачивать его за голову, приподымать и садить на лавку, и
всђ-таки после весьма долгих усилий добился лишь того, что тот начал нелепо
мычать и крепко, хотя и неясно выговаривая, ругаться.
-- Нет, уж вы лучше повремените, -- изрек наконец батюшка, -- потому он
видимо не в состоянии.
-- Весь день пил, -- отозвался сторож.
-- Боже ! -- вскрикивал Митя, -- если бы вы только знали, как мне
необходимо и в каком я теперь отчаянии!
-- Нет уж лучше бы вам повременить до утра, -- повторил батюшка.
-- До утра? Помилосердуйте, это невозможно! -- И в отчаянии он чуть было
опять не бросился будить пьяницу, но тотчас оставил, поняв