ел; свечка оплыла и готова была
погаснуть. Митя закричал и бросился, шатаясь, через сени в избу сторожа.
Тот скоро проснулся, но услыхав, что в другой избе угар, хотя и пошел
распорядиться, но принял факт до странности равнодушно, что обидно удивило
Митю.
-- Но он умер, он умер, и тогда... что тогда? -- восклицал пред ним в
исступлении Митя.
Двери растворили, отворили окно, открыли трубу, Митя притащил из сеней
ведро с водой, сперва намочил голову себе, а затем, найдя какую-то тряпку,
окунул ее в воду и приложил к голове Лягавого. Сторож же продолжал
относиться ко всему событию как-то даже презрительно и, отворив окно,
произнес угрюмо: "ладно и так", и пошел опять спать, оставив Мите зажженный
железный фонарь. Митя провозился с угоревшим пьяницей с полчаса, всђ
намачивая ему голову, и серьезно уже намеревался не спать всю ночь, но
измучившись присел как-то на одну минутку, чтобы перевести дух, и мгновенно
закрыл глаза, затем тотчас же бессознательно протянулся на лавке и заснул
как убитый.
Проснулся он ужасно поздно. Было примерно уже часов девять утра. Солнце
ярко сияло в два оконца избушки. Вчерашний кудрявый мужик сидел на лавке,
уже одетый в поддевку. Пред ним стоял новый самовар и новый штоф. Старый
вчерашний был уже допит, а новый опорожнен более чем на половину. Митя
вскочил и мигом догадался, что проклятый мужик пьян опять, пьян глубоко и
невозвратимо. Он глядел на него с минуту, выпучив глаза. Мужик же
поглядывал на него молча и лукаво, с каким-то обидным спокойствием, даже с
презрительным каким-то высокомерием, как показалось Мите. Он бросился к
нему.
-- Позвольте, видите... я... вы вероятно слышали от здешнего сторожа в той
избе: я поручик Дмитрий Карамазов, сын старика Карамазова, у которого вы
изволите рощу торговать...
-- Это ты врешь! -- вдруг твердо и спокойно отчеканил мужик.
-- Как вру? Федора Павловича изволите знать?
-- Никакого твоего Федора Павловича не изволю знать, -- как-то грузно
ворочая языком, проговорил мужик.
-- Рощу, рощу вы у него торгуете; да проснитесь, опомнитесь. Отец Павел
Ильинский меня проводил сюда... Вы к Самсонову писали и он меня к вам
прислал... -- задыхался Митя.
-- В-врешь! -- отчеканил опять Лягавый. У Мити похолодели ноги.
-- Помилосердуйте, ведь это не шутка! Вы может быть хмельны. Вы можете же
наконец говорить, понимать... иначе... иначе я ничего не понимаю!
-- Ты красильщик!
-- Помилосердуйте, я Карамазов, Дмитрий Карамазов, имею к вам
предложение... выгодное предложение... весьма выгодное... именно по поводу
рощи.
Мужик важно поглаживал бороду.
-- Нет, ты подряд снимал и подлец вышел. Ты подлец!
-- Уверяю же вас, что вы ошибаетесь! -- в отчаянии ломал руки Митя. Мужик
всђ гладил бороду и вдруг лукаво прищурил глаза.
-- Нет, ты мне вот что укажи: укажи ты мне такой закон, чтобы позволено
было пакости строить, слышишь ты! Ты подлец, понимаешь ты это?
Митя мрачно отступил и вдруг его как бы "что-то ударило по лбу", как он сам
потом выразился. В один миг произошло какое-то озарение в уме его,
"загорелся светоч, и я всђ постиг". В остолбенении стоял он, недоумевая,
как мог он, человек всђ же умный, поддаться на такую глупость, втюриться в
этакое приключение и продолжать всђ это почти целые сутки, возиться с этим
Лягавым, мочить ему голову... "Ну, пьян человек, пьян до чортиков и будет
пить запоем еще неделю, -- чего же тут ждать? А что если Самсонов меня
нарочно прислал сюда? А что если она... О боже,
погаснуть. Митя закричал и бросился, шатаясь, через сени в избу сторожа.
Тот скоро проснулся, но услыхав, что в другой избе угар, хотя и пошел
распорядиться, но принял факт до странности равнодушно, что обидно удивило
Митю.
-- Но он умер, он умер, и тогда... что тогда? -- восклицал пред ним в
исступлении Митя.
Двери растворили, отворили окно, открыли трубу, Митя притащил из сеней
ведро с водой, сперва намочил голову себе, а затем, найдя какую-то тряпку,
окунул ее в воду и приложил к голове Лягавого. Сторож же продолжал
относиться ко всему событию как-то даже презрительно и, отворив окно,
произнес угрюмо: "ладно и так", и пошел опять спать, оставив Мите зажженный
железный фонарь. Митя провозился с угоревшим пьяницей с полчаса, всђ
намачивая ему голову, и серьезно уже намеревался не спать всю ночь, но
измучившись присел как-то на одну минутку, чтобы перевести дух, и мгновенно
закрыл глаза, затем тотчас же бессознательно протянулся на лавке и заснул
как убитый.
Проснулся он ужасно поздно. Было примерно уже часов девять утра. Солнце
ярко сияло в два оконца избушки. Вчерашний кудрявый мужик сидел на лавке,
уже одетый в поддевку. Пред ним стоял новый самовар и новый штоф. Старый
вчерашний был уже допит, а новый опорожнен более чем на половину. Митя
вскочил и мигом догадался, что проклятый мужик пьян опять, пьян глубоко и
невозвратимо. Он глядел на него с минуту, выпучив глаза. Мужик же
поглядывал на него молча и лукаво, с каким-то обидным спокойствием, даже с
презрительным каким-то высокомерием, как показалось Мите. Он бросился к
нему.
-- Позвольте, видите... я... вы вероятно слышали от здешнего сторожа в той
избе: я поручик Дмитрий Карамазов, сын старика Карамазова, у которого вы
изволите рощу торговать...
-- Это ты врешь! -- вдруг твердо и спокойно отчеканил мужик.
-- Как вру? Федора Павловича изволите знать?
-- Никакого твоего Федора Павловича не изволю знать, -- как-то грузно
ворочая языком, проговорил мужик.
-- Рощу, рощу вы у него торгуете; да проснитесь, опомнитесь. Отец Павел
Ильинский меня проводил сюда... Вы к Самсонову писали и он меня к вам
прислал... -- задыхался Митя.
-- В-врешь! -- отчеканил опять Лягавый. У Мити похолодели ноги.
-- Помилосердуйте, ведь это не шутка! Вы может быть хмельны. Вы можете же
наконец говорить, понимать... иначе... иначе я ничего не понимаю!
-- Ты красильщик!
-- Помилосердуйте, я Карамазов, Дмитрий Карамазов, имею к вам
предложение... выгодное предложение... весьма выгодное... именно по поводу
рощи.
Мужик важно поглаживал бороду.
-- Нет, ты подряд снимал и подлец вышел. Ты подлец!
-- Уверяю же вас, что вы ошибаетесь! -- в отчаянии ломал руки Митя. Мужик
всђ гладил бороду и вдруг лукаво прищурил глаза.
-- Нет, ты мне вот что укажи: укажи ты мне такой закон, чтобы позволено
было пакости строить, слышишь ты! Ты подлец, понимаешь ты это?
Митя мрачно отступил и вдруг его как бы "что-то ударило по лбу", как он сам
потом выразился. В один миг произошло какое-то озарение в уме его,
"загорелся светоч, и я всђ постиг". В остолбенении стоял он, недоумевая,
как мог он, человек всђ же умный, поддаться на такую глупость, втюриться в
этакое приключение и продолжать всђ это почти целые сутки, возиться с этим
Лягавым, мочить ему голову... "Ну, пьян человек, пьян до чортиков и будет
пить запоем еще неделю, -- чего же тут ждать? А что если Самсонов меня
нарочно прислал сюда? А что если она... О боже,