сел, и старуха,
придерживая его под руки, проводила его раз-другой по комнате. Был он строг
и неразговорчив даже с этою старухой. Когда доложили ему о приходе
"капитана", он тотчас же велел отказать. Но Митя настаивал и доложился еще
раз. Кузьма Кузьмич опросил подробно малого: чт[OACUTE] дескать каков с
виду, не пьян ли? Не буянит ли? И получил в ответ, что "тверез, но уходить
не хочет". Старик опять велел отказать. Тогда Митя, всђ это предвидевший и
нарочно на сей случай захвативший с собой бумагу и карандаш, четко написал
на клочке бумаги одну строчку: "По самонужнейшему делу, близко касающемуся
Аграфены Александровны", и послал это старику. Подумав несколько, старик
велел малому ввести посетителя в залу, а старуху послал вниз с приказанием
к младшему сыну сейчас же явиться к нему на верх. Этот младший сын, мужчина
вершков двенадцати и силы непомерной, бривший лицо и одевавшийся по-немецки
(сам Самсонов ходил в кафтане и с бородой), явился немедленно и безмолвно.
Все они пред отцом трепетали. Пригласил отец этого молодца не то чтоб из
страху пред капитаном, характера он был весьма не робкого, а так лишь на
всякий случай, более чтоб иметь свидетеля. В сопровождении сына, взявшего
его под руку. и малого, он выплыл наконец в залу. Надо думать, что ощущал
он и некоторое довольно сильное любопытство. Зала эта, в которой ждал Митя,
была огромная, угрюмая, убивавшая тоской душу комната, в два света, с
хорами, со стенами "под мрамор" и с тремя огромными хрустальными люстрами в
чехлах. Митя сидел на стульчике у входной двери и в нервном нетерпении ждал
своей участи. Когда старик появился у противоположного входа, сажен за
десять от стула Мити, то тот вдруг вскочил и своими твердыми, фронтовыми,
аршинными шагами пошел к нему навстречу. Одет был Митя прилично, в
застегнутом сюртуке, с круглою шляпой в руках и в черных перчатках,
точь-в-точь как был дня три тому назад в монастыре, у старца, на семейном
свидании с Федором Павловичем и с братьями. Старик важно и строго ожидал
его стоя, и Митя разом почувствовал, что, пока он подходил, тот его всего
рассмотрел. Поразило тоже Митю чрезвычайно опухшее за последнее время лицо
Кузьмы Кузьмича: нижняя и без того толстая губа его казалась теперь
какою-то отвисшею лепешкой. Важно и молча поклонился он гостю, указал ему
на кресла подле дивана, а сам медленно, опираясь на руку сына и болезненно
кряхтя, стал усаживаться напротив Мити на диван, так что тот, видя
болезненные усилия его, немедленно почувствовал в сердце своем раскаяние и
деликатный стыд за свое теперешнее ничтожество пред столь важным им
обеспокоенным лицом.
-- Чт[OACUTE] вам, сударь, от меня угодно? -- проговорил усевшись наконец
старик, медленно, раздельно, строго, но вежливо.
Митя вздрогнул, вскочил было, но сел опять. Затем тотчас же стал говорить
громко, быстро, нервно, с жестами, и в решительном исступлении. Видно было,
что человек дошел до черты, погиб и ищет последнего выхода, а не удастся,
то хоть сейчас и в воду. Всђ это в один миг вероятно понял старик Самсонов,
хотя лицо его оставалось неизменным и холодным как у истукана.
"Благороднейший Кузьма Кузьмич вероятно слыхал уже не раз о моих контрах с
отцом моим, Федором Павловичем Карамазовым, ограбившим меня по наследству
после родной моей матери... так как весь город уже трещит об этом... потому
что здесь все трещат об том, чего не надо... А кроме того могло дойти и от
Грушеньки... виноват: от Аграфены Александровны... от многоуваж
придерживая его под руки, проводила его раз-другой по комнате. Был он строг
и неразговорчив даже с этою старухой. Когда доложили ему о приходе
"капитана", он тотчас же велел отказать. Но Митя настаивал и доложился еще
раз. Кузьма Кузьмич опросил подробно малого: чт[OACUTE] дескать каков с
виду, не пьян ли? Не буянит ли? И получил в ответ, что "тверез, но уходить
не хочет". Старик опять велел отказать. Тогда Митя, всђ это предвидевший и
нарочно на сей случай захвативший с собой бумагу и карандаш, четко написал
на клочке бумаги одну строчку: "По самонужнейшему делу, близко касающемуся
Аграфены Александровны", и послал это старику. Подумав несколько, старик
велел малому ввести посетителя в залу, а старуху послал вниз с приказанием
к младшему сыну сейчас же явиться к нему на верх. Этот младший сын, мужчина
вершков двенадцати и силы непомерной, бривший лицо и одевавшийся по-немецки
(сам Самсонов ходил в кафтане и с бородой), явился немедленно и безмолвно.
Все они пред отцом трепетали. Пригласил отец этого молодца не то чтоб из
страху пред капитаном, характера он был весьма не робкого, а так лишь на
всякий случай, более чтоб иметь свидетеля. В сопровождении сына, взявшего
его под руку. и малого, он выплыл наконец в залу. Надо думать, что ощущал
он и некоторое довольно сильное любопытство. Зала эта, в которой ждал Митя,
была огромная, угрюмая, убивавшая тоской душу комната, в два света, с
хорами, со стенами "под мрамор" и с тремя огромными хрустальными люстрами в
чехлах. Митя сидел на стульчике у входной двери и в нервном нетерпении ждал
своей участи. Когда старик появился у противоположного входа, сажен за
десять от стула Мити, то тот вдруг вскочил и своими твердыми, фронтовыми,
аршинными шагами пошел к нему навстречу. Одет был Митя прилично, в
застегнутом сюртуке, с круглою шляпой в руках и в черных перчатках,
точь-в-точь как был дня три тому назад в монастыре, у старца, на семейном
свидании с Федором Павловичем и с братьями. Старик важно и строго ожидал
его стоя, и Митя разом почувствовал, что, пока он подходил, тот его всего
рассмотрел. Поразило тоже Митю чрезвычайно опухшее за последнее время лицо
Кузьмы Кузьмича: нижняя и без того толстая губа его казалась теперь
какою-то отвисшею лепешкой. Важно и молча поклонился он гостю, указал ему
на кресла подле дивана, а сам медленно, опираясь на руку сына и болезненно
кряхтя, стал усаживаться напротив Мити на диван, так что тот, видя
болезненные усилия его, немедленно почувствовал в сердце своем раскаяние и
деликатный стыд за свое теперешнее ничтожество пред столь важным им
обеспокоенным лицом.
-- Чт[OACUTE] вам, сударь, от меня угодно? -- проговорил усевшись наконец
старик, медленно, раздельно, строго, но вежливо.
Митя вздрогнул, вскочил было, но сел опять. Затем тотчас же стал говорить
громко, быстро, нервно, с жестами, и в решительном исступлении. Видно было,
что человек дошел до черты, погиб и ищет последнего выхода, а не удастся,
то хоть сейчас и в воду. Всђ это в один миг вероятно понял старик Самсонов,
хотя лицо его оставалось неизменным и холодным как у истукана.
"Благороднейший Кузьма Кузьмич вероятно слыхал уже не раз о моих контрах с
отцом моим, Федором Павловичем Карамазовым, ограбившим меня по наследству
после родной моей матери... так как весь город уже трещит об этом... потому
что здесь все трещат об том, чего не надо... А кроме того могло дойти и от
Грушеньки... виноват: от Аграфены Александровны... от многоуваж