я себя ничего страшнее и опаснее, по крайней мере, в то время. Жениху
же, вдруг выскочившему откуда-то после пятилетнего исчезновения, он просто
даже не верил, и особенно тому, что тот скоро приедет. Да и в самом в этом
первом письме "офицера", которое показали Митеньке, говорилось о приезде
этого нового соперника весьма неопределенно: письмо было очень туманное,
очень высокопарное и наполнено лишь чувствительностью. Надо заметить, что
Грушенька в тот раз скрыла от него последние строчки письма, в которых
говорилось несколько определеннее о возвращении. К тому же Митенька
вспоминал потом, что в ту минуту уловил как бы некоторое невольное и гордое
презрение к этому посланию из Сибири в лице самой Грушеньки. Затем
Грушенька о всех дальнейших сношениях с этим новым соперником Митеньке уже
ничего не сообщала. Таким образом и мало-по-малу он совсем даже забыл об
офицере. Он думал только о том, что чт[OACUTE] бы там ни вышло и как бы
дело ни обернулось, а надвигавшаяся окончательная сшибка его с Федором
Павловичем слишком близка и должна разрешиться раньше всего другого.
Замирая душой, он ежеминутно ждал решения Грушеньки и всђ верил, что оно
произойдет как бы внезапно, пo вдохновению. Вдруг она скажет ему: "Возьми
меня, я навеки твоя" -- и всђ кончится: он схватит ее и увезет на край
света тотчас же. О, тотчас же увезет как можно, как можно дальше, если не
на край света, то куда-нибудь на край России, женится там на ней и
поселится с ней incognito, так чтоб уж никто не знал об них вовсе, ни
здесь, ни там и нигде. Тогда, о тогда начнется тотчас же совсем новая
жизнь! Об этой другой, обновленной и уже "добродетельной" жизни
("непременно, непременно добродетельной") он мечтал поминутно и
исступленно. Он жаждал этого воскресения и обновления. Гнусный омут, в
котором он завяз сам своею волей, слишком тяготил его, и он, как и очень
многие в таких случаях, всего более верил в перемену места: только бы не
эти люди, только бы не эти обстоятельства, только бы улететь из этого
проклятого места и -- всђ возродится, пойдет по-новому! Вот во что он верил
и по чем томился.
Но это было лишь в случае первого, счастливого решения вопроса. Было и
другое решение, представлялся и другой, но ужасный уже исход. Вдруг она
скажет ему: "ступай, я порешила сейчас с Федором Павловичем, и выхожу за
него замуж, а тебя не надо" -- и тогда... но тогда... Митя впрочем не знал,
что будет тогда, до самого последнего часу не знал, в этом надо его
оправдать. Намерений определенных у него не было, преступление обдумано не
было. Он только следил, шпионил и мучился, но готовился всђ-таки лишь к
первому счастливому исходу судьбы своей. Даже отгонял всякую другую мысль.
Но здесь уже начиналась совсем другая мука, вставало одно совсем новое и
постороннее, но тоже роковое и неразрешимое обстоятельство.
Именно, в случае, если она скажет ему: "я твоя, увези меня", то как он ее
увезет? Где у него на то средства, деньги? У него как раз к этому сроку
иссякли все до сих пор не прерывавшиеся в продолжение стольких лет его
доходы от подачек Федора Павловича. Конечно, у Грушеньки были деньги, но в
Мите на этот счет вдруг оказалась страшная гордость: он хотел увезти ее сам
и начать с ней новую жизнь на свои средства, а не на ее; он вообразить даже
не мог, что возьмет у нее ее деньги, и страдал от этой мысли до
мучительного отвращения. Не распространяюсь здесь об этом факте, не
анализую его, а лишь отмечаю: таков был склад души его в ту минуту.
же, вдруг выскочившему откуда-то после пятилетнего исчезновения, он просто
даже не верил, и особенно тому, что тот скоро приедет. Да и в самом в этом
первом письме "офицера", которое показали Митеньке, говорилось о приезде
этого нового соперника весьма неопределенно: письмо было очень туманное,
очень высокопарное и наполнено лишь чувствительностью. Надо заметить, что
Грушенька в тот раз скрыла от него последние строчки письма, в которых
говорилось несколько определеннее о возвращении. К тому же Митенька
вспоминал потом, что в ту минуту уловил как бы некоторое невольное и гордое
презрение к этому посланию из Сибири в лице самой Грушеньки. Затем
Грушенька о всех дальнейших сношениях с этим новым соперником Митеньке уже
ничего не сообщала. Таким образом и мало-по-малу он совсем даже забыл об
офицере. Он думал только о том, что чт[OACUTE] бы там ни вышло и как бы
дело ни обернулось, а надвигавшаяся окончательная сшибка его с Федором
Павловичем слишком близка и должна разрешиться раньше всего другого.
Замирая душой, он ежеминутно ждал решения Грушеньки и всђ верил, что оно
произойдет как бы внезапно, пo вдохновению. Вдруг она скажет ему: "Возьми
меня, я навеки твоя" -- и всђ кончится: он схватит ее и увезет на край
света тотчас же. О, тотчас же увезет как можно, как можно дальше, если не
на край света, то куда-нибудь на край России, женится там на ней и
поселится с ней incognito, так чтоб уж никто не знал об них вовсе, ни
здесь, ни там и нигде. Тогда, о тогда начнется тотчас же совсем новая
жизнь! Об этой другой, обновленной и уже "добродетельной" жизни
("непременно, непременно добродетельной") он мечтал поминутно и
исступленно. Он жаждал этого воскресения и обновления. Гнусный омут, в
котором он завяз сам своею волей, слишком тяготил его, и он, как и очень
многие в таких случаях, всего более верил в перемену места: только бы не
эти люди, только бы не эти обстоятельства, только бы улететь из этого
проклятого места и -- всђ возродится, пойдет по-новому! Вот во что он верил
и по чем томился.
Но это было лишь в случае первого, счастливого решения вопроса. Было и
другое решение, представлялся и другой, но ужасный уже исход. Вдруг она
скажет ему: "ступай, я порешила сейчас с Федором Павловичем, и выхожу за
него замуж, а тебя не надо" -- и тогда... но тогда... Митя впрочем не знал,
что будет тогда, до самого последнего часу не знал, в этом надо его
оправдать. Намерений определенных у него не было, преступление обдумано не
было. Он только следил, шпионил и мучился, но готовился всђ-таки лишь к
первому счастливому исходу судьбы своей. Даже отгонял всякую другую мысль.
Но здесь уже начиналась совсем другая мука, вставало одно совсем новое и
постороннее, но тоже роковое и неразрешимое обстоятельство.
Именно, в случае, если она скажет ему: "я твоя, увези меня", то как он ее
увезет? Где у него на то средства, деньги? У него как раз к этому сроку
иссякли все до сих пор не прерывавшиеся в продолжение стольких лет его
доходы от подачек Федора Павловича. Конечно, у Грушеньки были деньги, но в
Мите на этот счет вдруг оказалась страшная гордость: он хотел увезти ее сам
и начать с ней новую жизнь на свои средства, а не на ее; он вообразить даже
не мог, что возьмет у нее ее деньги, и страдал от этой мысли до
мучительного отвращения. Не распространяюсь здесь об этом факте, не
анализую его, а лишь отмечаю: таков был склад души его в ту минуту.