вами! И как жаль, что мне никак нельзя его
видеть! Весь город возбужден, все в ожидании. Но теперь... знаете ли, что у
нас теперь сидит Катерина Ивановна?
-- Ах, это счастливо! -- воскликнул Алеша. -- Вот я с ней и увижусь у вас,
она вчера велела мне непременно придти к ней сегодня.
-- Я всђ знаю, всђ знаю. Я слышала всђ до подробности а том, что было у ней
вчера... и обо всех этих ужасах с этою... тварью. C'est tragique, и я бы на
ее месте, -- я не знаю, что б я сделала на ее месте! Но и брат-то ваш,
Дмитрий-то Федорович ваш, каков -- о боже! Алексей Федорович, я сбиваюсь,
представьте: там теперь сидит ваш брат, то-есть не тот, не ужасный
вчерашний, а другой, Иван Федорович, сидит и с ней говорит: разговор у них
торжественный... И если бы вы только поверили, что между ними теперь,
происходит, -- то это ужасно, это, я вам скажу, надрыв, это ужасная сказка,
которой поверить ни за что нельзя: оба губят себя неизвестно для чего, сами
знают про это и сами наслаждаются этим. Я вас ждала! Я вас жаждала! Я,
главное, этого вынести не могу. Я сейчас вам всђ расскажу, но теперь другое
и уже самое главное, -- ах, ведь я даже и забыла, что это самое главное:
скажите, почему с Lise истерика? только что она услыхала, что вы подходите,
и с ней тотчас же началась истерика!
-- Maman, это с вами теперь истерика, а не со мной, -- прощебетал вдруг в
щелочку голосок Lise из боковой комнаты, Щелочка была самая маленькая, а
голосок надрывчатый, точь в-точь такой, когда ужасно хочется засмеяться, но
изо всех сил перемогаешь смех. Алеша тотчас же заметил эту щелочку, и
наверно Lise со своих кресел на него из нее выглядывала, но этого уж он
разглядеть не мог.
-- Не мудрено, Lise, не мудрено... от твоих же капризов и со мной истерика
будет, а впрочем она так больна, Алексей Федорович, она всю ночь была так
больна, в жару, стонала! Я насилу дождалась утра и Герценштубе. Он говорит,
что ничего не может понять и что надо обождать. Этот Герценштубе всегда
придет и говорит, что ничего не может понять. Как только вы подошли к дому,
она вскрикнула и с ней случился припадок, и приказала себя сюда в свою
прежнюю комнату перевезть...
-- Мама, я совсем не знала, что он подходит, я вовсе не от него в эту
комнату захотела переехать.
-- Это уж неправда, Lise, тебе Юлия прибежала сказать, что Алексей
Федорович идет, она у тебя на сторожах стояла.
-- Милый голубчик мама, это ужасно неостроумно с вашей стороны. А если
хотите поправиться и сказать сейчас что-нибудь очень умное, то скажите,
милая мама, милостивому государю вошедшему Алексею Федоровичу, что он уже
тем одним доказал, что не обладает остроумием, что решился придти к нам
сегодня после вчерашнего и несмотря на то, что над ним все смеются.
-- Lise, ты слишком много себе позволяешь, и уверяю тебя, что я наконец
прибегну к мерам строгости. Кто ж над ним смеется, я так рада, что он
пришел, он мне нужен, совсем необходим. Ох, Алексей Федорович, я
чрезвычайно несчастна!
-- Да что ж такое с вами, мама-голубчик?
-- Ах, эти твои капризы, Lise, непостоянство, твоя болезнь, эта ужасная
ночь в жару, этот ужасный и вечный Герценштубе, главное вечный, вечный и
вечный! И наконец всђ, всђ... И наконец даже это чудо! О, как поразило, как
потрясло меня это чудо, милый Алексей Федорович! И там эта трагедия теперь
в гостиной, которую я не могу перенести, не могу, я вам заранее объявляю,
что не могу. Комедия может быть, а не трагедия. Скажите, старец Зосима еще
проживе
видеть! Весь город возбужден, все в ожидании. Но теперь... знаете ли, что у
нас теперь сидит Катерина Ивановна?
-- Ах, это счастливо! -- воскликнул Алеша. -- Вот я с ней и увижусь у вас,
она вчера велела мне непременно придти к ней сегодня.
-- Я всђ знаю, всђ знаю. Я слышала всђ до подробности а том, что было у ней
вчера... и обо всех этих ужасах с этою... тварью. C'est tragique, и я бы на
ее месте, -- я не знаю, что б я сделала на ее месте! Но и брат-то ваш,
Дмитрий-то Федорович ваш, каков -- о боже! Алексей Федорович, я сбиваюсь,
представьте: там теперь сидит ваш брат, то-есть не тот, не ужасный
вчерашний, а другой, Иван Федорович, сидит и с ней говорит: разговор у них
торжественный... И если бы вы только поверили, что между ними теперь,
происходит, -- то это ужасно, это, я вам скажу, надрыв, это ужасная сказка,
которой поверить ни за что нельзя: оба губят себя неизвестно для чего, сами
знают про это и сами наслаждаются этим. Я вас ждала! Я вас жаждала! Я,
главное, этого вынести не могу. Я сейчас вам всђ расскажу, но теперь другое
и уже самое главное, -- ах, ведь я даже и забыла, что это самое главное:
скажите, почему с Lise истерика? только что она услыхала, что вы подходите,
и с ней тотчас же началась истерика!
-- Maman, это с вами теперь истерика, а не со мной, -- прощебетал вдруг в
щелочку голосок Lise из боковой комнаты, Щелочка была самая маленькая, а
голосок надрывчатый, точь в-точь такой, когда ужасно хочется засмеяться, но
изо всех сил перемогаешь смех. Алеша тотчас же заметил эту щелочку, и
наверно Lise со своих кресел на него из нее выглядывала, но этого уж он
разглядеть не мог.
-- Не мудрено, Lise, не мудрено... от твоих же капризов и со мной истерика
будет, а впрочем она так больна, Алексей Федорович, она всю ночь была так
больна, в жару, стонала! Я насилу дождалась утра и Герценштубе. Он говорит,
что ничего не может понять и что надо обождать. Этот Герценштубе всегда
придет и говорит, что ничего не может понять. Как только вы подошли к дому,
она вскрикнула и с ней случился припадок, и приказала себя сюда в свою
прежнюю комнату перевезть...
-- Мама, я совсем не знала, что он подходит, я вовсе не от него в эту
комнату захотела переехать.
-- Это уж неправда, Lise, тебе Юлия прибежала сказать, что Алексей
Федорович идет, она у тебя на сторожах стояла.
-- Милый голубчик мама, это ужасно неостроумно с вашей стороны. А если
хотите поправиться и сказать сейчас что-нибудь очень умное, то скажите,
милая мама, милостивому государю вошедшему Алексею Федоровичу, что он уже
тем одним доказал, что не обладает остроумием, что решился придти к нам
сегодня после вчерашнего и несмотря на то, что над ним все смеются.
-- Lise, ты слишком много себе позволяешь, и уверяю тебя, что я наконец
прибегну к мерам строгости. Кто ж над ним смеется, я так рада, что он
пришел, он мне нужен, совсем необходим. Ох, Алексей Федорович, я
чрезвычайно несчастна!
-- Да что ж такое с вами, мама-голубчик?
-- Ах, эти твои капризы, Lise, непостоянство, твоя болезнь, эта ужасная
ночь в жару, этот ужасный и вечный Герценштубе, главное вечный, вечный и
вечный! И наконец всђ, всђ... И наконец даже это чудо! О, как поразило, как
потрясло меня это чудо, милый Алексей Федорович! И там эта трагедия теперь
в гостиной, которую я не могу перенести, не могу, я вам заранее объявляю,
что не могу. Комедия может быть, а не трагедия. Скажите, старец Зосима еще
проживе