читателей надобно выгородить, а для
этого включу-ка я все эти размышления нарочно в особую главу и назову ее
лишней. Вы-то над ней поскучайте, а другие, как лишнюю, могут и выкинуть. С
читателем нужно обращаться осторожно и совестливо, ну а с друзьями можно и
покороче. Итак:
Глава III. и совершенно лишняя
Это, впрочем, были не размышления, а так, какие-то созерцания,
произвольные представления, даже мечтания "о том. о сем, а больше ни о чем".
Во-первых, я заехал в старину и раздумался прежде всего о человеке,
сотворившем вышеприведенный афоризм о французском рассудке, так, ни с того
ни с сего раздумался, именно по поводу афоризма. Этот человек по своему
времени был большой либерал. Но хоть и таскал он всю жизнь на себе
неизвестно зачем французский кафтан, пудру и шпажонку сзади, для означения
рыцарского своего происхождения (которого у нас совсем и не было) и для
защиты своей личной чести в передней у Потемкина, но только что высунул свой
нос за границу, как и пошел отмаливаться от Парижа всеми библейскими
текстами и решил, что "рассудка француз не имеет", да еще и иметь-то его
почел бы за величайшее для себя несчастие. Кстати, уж не думаете ли вы, что
я заговорил о шпажонке и бархатном кафтане в укор Фонвизину? Ничуть не
бывало! Не зипун же было ему надевать на себя, да еще в то время, когда и
теперь иные господа, чтобы быть русскими и слиться с народом, не надели таки
зипуна, а изобрели себе балетный костюм, немного не тот самый, в котором
обыкновенно выходят на сцену в русских народных операх Услады, влюбленные в
своих Людмил, носящих кокошники. Нет уж, по крайней мере французский кафтан
был тогда народу понятнее: "Барина, дескать, видно, не в зипуне ж ходить
барину". Слышал я недавно, что какой-то современный помещик, чтоб слиться с
народом, тоже стал носить русский костюм и повадился было в нем на сходки
ходить; так крестьяне, как завидят его, так и говорят промеж себя: "Чего к
нам этот ряженый таскается?" Да так ведь и не слился с народом помещик-то.
- Нет, уж я, - сказал мне другой господин, - нет, уж я ничего не
уступлю. Нарочно буду бороду брить, а коли надо, так и во фраке ходить.
Дело-то я буду делать, а и виду не покажу, что сходиться хочу. Буду
хозяином, буду скупым и расчетливым, даже прижималой или вымогалой буду,
если понадобится. Больше уважать будут. А ведь все главное в том и состоит,
чтоб сначала настоящего уважения добиться.
"Фу ты черт! - подумал я, - точно на иноплеменников каких собираются.
Военный совет - да и только".
- Да, - сказал мне третий, впрочем премилейший господин, - я вот
куда-нибудь припишусь, а меня вдруг на сходке мирским приговором за
что-нибудь высечь приговорят. Ну что тогда будет?
"А хошь бы и так, - захотелось мне вдруг сказать, да и не сказал я,
потому что струсил. (Что это, отчего это мы подчас до сих пор трусим иные
наши мысли высказывать?) Хошь бы и так, - думалось мне про себя, - хошь и
высекли бы, что ж? Такие обороты дела называются у профессоров эстетики
трагическим в жизни, и больше ничего. Неужели ж из-за этого только особняком
от всех жить? Нет, уж коль все, так уж и совсем со всеми, а особняком, так
уж и совсем особняком. В других местах и не то выносили, да еще слабые жены
и дети".
- Да помилуйте, какие тут жены и дети! - закричал бы мне мой
этого включу-ка я все эти размышления нарочно в особую главу и назову ее
лишней. Вы-то над ней поскучайте, а другие, как лишнюю, могут и выкинуть. С
читателем нужно обращаться осторожно и совестливо, ну а с друзьями можно и
покороче. Итак:
Глава III. и совершенно лишняя
Это, впрочем, были не размышления, а так, какие-то созерцания,
произвольные представления, даже мечтания "о том. о сем, а больше ни о чем".
Во-первых, я заехал в старину и раздумался прежде всего о человеке,
сотворившем вышеприведенный афоризм о французском рассудке, так, ни с того
ни с сего раздумался, именно по поводу афоризма. Этот человек по своему
времени был большой либерал. Но хоть и таскал он всю жизнь на себе
неизвестно зачем французский кафтан, пудру и шпажонку сзади, для означения
рыцарского своего происхождения (которого у нас совсем и не было) и для
защиты своей личной чести в передней у Потемкина, но только что высунул свой
нос за границу, как и пошел отмаливаться от Парижа всеми библейскими
текстами и решил, что "рассудка француз не имеет", да еще и иметь-то его
почел бы за величайшее для себя несчастие. Кстати, уж не думаете ли вы, что
я заговорил о шпажонке и бархатном кафтане в укор Фонвизину? Ничуть не
бывало! Не зипун же было ему надевать на себя, да еще в то время, когда и
теперь иные господа, чтобы быть русскими и слиться с народом, не надели таки
зипуна, а изобрели себе балетный костюм, немного не тот самый, в котором
обыкновенно выходят на сцену в русских народных операх Услады, влюбленные в
своих Людмил, носящих кокошники. Нет уж, по крайней мере французский кафтан
был тогда народу понятнее: "Барина, дескать, видно, не в зипуне ж ходить
барину". Слышал я недавно, что какой-то современный помещик, чтоб слиться с
народом, тоже стал носить русский костюм и повадился было в нем на сходки
ходить; так крестьяне, как завидят его, так и говорят промеж себя: "Чего к
нам этот ряженый таскается?" Да так ведь и не слился с народом помещик-то.
- Нет, уж я, - сказал мне другой господин, - нет, уж я ничего не
уступлю. Нарочно буду бороду брить, а коли надо, так и во фраке ходить.
Дело-то я буду делать, а и виду не покажу, что сходиться хочу. Буду
хозяином, буду скупым и расчетливым, даже прижималой или вымогалой буду,
если понадобится. Больше уважать будут. А ведь все главное в том и состоит,
чтоб сначала настоящего уважения добиться.
"Фу ты черт! - подумал я, - точно на иноплеменников каких собираются.
Военный совет - да и только".
- Да, - сказал мне третий, впрочем премилейший господин, - я вот
куда-нибудь припишусь, а меня вдруг на сходке мирским приговором за
что-нибудь высечь приговорят. Ну что тогда будет?
"А хошь бы и так, - захотелось мне вдруг сказать, да и не сказал я,
потому что струсил. (Что это, отчего это мы подчас до сих пор трусим иные
наши мысли высказывать?) Хошь бы и так, - думалось мне про себя, - хошь и
высекли бы, что ж? Такие обороты дела называются у профессоров эстетики
трагическим в жизни, и больше ничего. Неужели ж из-за этого только особняком
от всех жить? Нет, уж коль все, так уж и совсем со всеми, а особняком, так
уж и совсем особняком. В других местах и не то выносили, да еще слабые жены
и дети".
- Да помилуйте, какие тут жены и дети! - закричал бы мне мой