ать, что у
кавалера де Рогана весьма дурно изо рту пахло"... Кому известно, зачем
известно, каким медведям в Тамбовской губернии это известно? Да кто еще и
знать-то про это захочет? Но подобные вольнодумные вопросы деда не смущают.
С самой детской верой соображает он, что сие "собранье острых слов" при
дворе известно, и довольно с него. Да, конечно, тогда нам легко давалась
Европа, физически, разумеется. Нравственно-то, конечно, обходилось не без
плетей. Напяливали шелковые чулки, парики, привешивали шпажонки - вот и
европеец. И не только не мешало все это, но даже нравилось. На деле же все
оставалось по-прежнему: так же отложив де Рогана (о котором, впрочем, только
всего и знали, что у него весьма дурно изо рту пахло) в сторону и сняв очки,
расправлялись с своей дворней, так же патриархально обходились с семейством,
так же драли на конюшне мелкопоместного соседа, если сгрубит, так же
подличали перед высшим лицом. Даже мужику были понятнее: меньше его
презирали, меньше его обычаем брезгали, больше знали о нем, меньше чужими
были ему, меньше немцами. А что важничали перед ним, так как же барину не
поважничать, - на то барин. Хоть и до смерти засекали, а все-таки были
народу как-то милее теперешних, потому что были больше свои. Одним словом,
все эти господа были народ простой, кряжевой; до корней не доискивались,
брали, драли, крали, спины гнули с умилением, и мирно и жирно проживали свой
век "в добросовестном ребяческом разврате". Мне даже сдается, что все эти
деды были вовсе не так и наивны, даже в отношении де Роганов и Монбазонов.
Даже, может, и пребольшие подчас были плуты и себе на уме в отношении
ко всем тогдашним европейским влияниям сверху. Вся эта фантасмагория, весь
этот маскарад, все эти французские кафтаны, манжеты, парики, шпажонки, все
эти дебелые, неуклюжие ноги, влезавшие в шелковые чулки; эти тогдашние
солдатики в немецких париках и штиблетах - все это, мне кажется, были
ужасные плутни, подобострастно-лакейское надувание снизу, так что даже сам
народ иной раз это замечал и понимал. Конечно, можно быть и подьячим, и
плутом, и бригадиром и в то же время пренаивно и трогательно быть уверену,
что кавалер де Роган и есть самый "субдительный суперфлю". Но ведь это
ничему не мешало: Гвоздиловы гвоздили по-прежнему, наших де Роганов наш
Потемкин и всякий подобный ему чуть не секли у себя на конюшне, Монбазоны
драли с живого и с мертвого, кулаками в манжетах и ногами в шелковых чулках
давались подзатыльники и подспинники, а маркизы валялись на куртагах,
Отважно жертвуя затылком.
Одним словом, вся эта заказная и приказанная Европа удивительно как
удобно уживалась у нас тогда, начиная с Петербурга - самого фантастического
города, с самой фантастической историей из всех городов земного шара.
Ну теперь уж не то, и Петербург взял свое. Теперь уж мы вполне
европейцы и доросли. Теперь уж сам Гвоздилов сноровку держит, когда гвоздить
приходится, приличие наблюдает, французским буржуа делается, а еще немного
пройдет, и, как североамериканец Южных штатов, текстами начнет защищать
необходимость торговли неграми. Впрочем, защита текстами из американских
штатов сильно и в Европу теперь переходит. Вот приеду туда - сам своими
глазами увижу, - думал я. Никогда из книг не научишься тому, что своими
глазами увидишь. А кстати, по поводу
кавалера де Рогана весьма дурно изо рту пахло"... Кому известно, зачем
известно, каким медведям в Тамбовской губернии это известно? Да кто еще и
знать-то про это захочет? Но подобные вольнодумные вопросы деда не смущают.
С самой детской верой соображает он, что сие "собранье острых слов" при
дворе известно, и довольно с него. Да, конечно, тогда нам легко давалась
Европа, физически, разумеется. Нравственно-то, конечно, обходилось не без
плетей. Напяливали шелковые чулки, парики, привешивали шпажонки - вот и
европеец. И не только не мешало все это, но даже нравилось. На деле же все
оставалось по-прежнему: так же отложив де Рогана (о котором, впрочем, только
всего и знали, что у него весьма дурно изо рту пахло) в сторону и сняв очки,
расправлялись с своей дворней, так же патриархально обходились с семейством,
так же драли на конюшне мелкопоместного соседа, если сгрубит, так же
подличали перед высшим лицом. Даже мужику были понятнее: меньше его
презирали, меньше его обычаем брезгали, больше знали о нем, меньше чужими
были ему, меньше немцами. А что важничали перед ним, так как же барину не
поважничать, - на то барин. Хоть и до смерти засекали, а все-таки были
народу как-то милее теперешних, потому что были больше свои. Одним словом,
все эти господа были народ простой, кряжевой; до корней не доискивались,
брали, драли, крали, спины гнули с умилением, и мирно и жирно проживали свой
век "в добросовестном ребяческом разврате". Мне даже сдается, что все эти
деды были вовсе не так и наивны, даже в отношении де Роганов и Монбазонов.
Даже, может, и пребольшие подчас были плуты и себе на уме в отношении
ко всем тогдашним европейским влияниям сверху. Вся эта фантасмагория, весь
этот маскарад, все эти французские кафтаны, манжеты, парики, шпажонки, все
эти дебелые, неуклюжие ноги, влезавшие в шелковые чулки; эти тогдашние
солдатики в немецких париках и штиблетах - все это, мне кажется, были
ужасные плутни, подобострастно-лакейское надувание снизу, так что даже сам
народ иной раз это замечал и понимал. Конечно, можно быть и подьячим, и
плутом, и бригадиром и в то же время пренаивно и трогательно быть уверену,
что кавалер де Роган и есть самый "субдительный суперфлю". Но ведь это
ничему не мешало: Гвоздиловы гвоздили по-прежнему, наших де Роганов наш
Потемкин и всякий подобный ему чуть не секли у себя на конюшне, Монбазоны
драли с живого и с мертвого, кулаками в манжетах и ногами в шелковых чулках
давались подзатыльники и подспинники, а маркизы валялись на куртагах,
Отважно жертвуя затылком.
Одним словом, вся эта заказная и приказанная Европа удивительно как
удобно уживалась у нас тогда, начиная с Петербурга - самого фантастического
города, с самой фантастической историей из всех городов земного шара.
Ну теперь уж не то, и Петербург взял свое. Теперь уж мы вполне
европейцы и доросли. Теперь уж сам Гвоздилов сноровку держит, когда гвоздить
приходится, приличие наблюдает, французским буржуа делается, а еще немного
пройдет, и, как североамериканец Южных штатов, текстами начнет защищать
необходимость торговли неграми. Впрочем, защита текстами из американских
штатов сильно и в Европу теперь переходит. Вот приеду туда - сам своими
глазами увижу, - думал я. Никогда из книг не научишься тому, что своими
глазами увидишь. А кстати, по поводу