противник,
- выдрал бы мир ни с того ни с сего, за корову какую-нибудь, что в огород
чужой затесалась, а у вас уж это и общее дело.
- Ну да, оно, конечно, смешно, да и дело-то само смешное, грязное
такое, рук марать не хочется. Даже и говорить-то об нем неприлично.
Провались они все: пусть их всех стегают, ведь не меня же. А я вот, с своей
стороны, чем хотите готов отвечать за мирской приговор: ни одной-таки
розочки не досталось бы моему милейшему спорщику, если б даже и возможно
было с ним распорядиться по мирскому приговору: "С него деньгами штраф
возьмем, братцы, потому и дело это у него благородное. Не привычен. Вот, у
нашего брата так на то и сиденье, чтоб его стегать", - порешил бы мир
словами старосты в одном из губернских очерков Щедрина...
- Ретроградство! - закричит кто-нибудь, прочтя это. - За розги стоять!
(Ей богу, кто-нибудь из этого выведет, что я за розги стою.)
- Да помилуйте, про что вы говорите, - сюжет другой. - Вы про Париж
хотели, да на розги съехали. Где же тут Париж?
- Да что же это, - прибавит третий, - обо всем этом вы сами пишете, что
слышали недавно, а путешествовали летом. Как же вы могли обо всем этом в
вагоне тогда еще думать?
- Вот это так действительно задача, - отвечаю я, - но позвольте: ведь
это зимние воспоминания о летних впечатлениях. Так уж к зимним и примешалось
зимнее. Притом же, подъезжая к Эйдкунену, я помню, особенно раздумался я про
все наше отечественное, которое покидал для Европы, и помню, что иные
мечтания мои были в этом же духе. Я именно размышлял на тему о том: каким
образом на нас в разное время отражалась Европа - и постепенно ломилась к
нам с своей цивилизацией в гости, и насколько мы цивилизовались, и сколько
именно нас счетом до сих пор отцивилизовалось? Теперь я сам вижу, что все
это тут как бы лишнее. Да я же вас и предуведомил, что вся глава лишняя. А
впрочем, на чем я остановился? Да! на французском кафтане. С него и
началось!
Ну так вот, один из этих французских кафтанов и написал тогда
"Бригадира". "Бригадир" был по-тогдашнему вещь удивительная и произвел
чрезвычайный эффект. "Умри, Денис, лучше ничего не напишешь", - говорил сам
Потемкин. Все как бы спросонья зашевелились. Что ж, неужели ж и тогда, -
продолжал я свои произвольные созерцания, - уж наскучило людям ничего не
делать и ходить на чужих помочах? Я не об одних тогдашних французских
помочах говорю и хочу кстати прибавить, что мы чрезвычайно легковерная нация
и что все это у нас от нашего добродушия. Сидим мы, например, все без дела,
и вдруг нам покажется, что кто-то чтото сказал, что-то сделал, что у нас
собственным духом запахло, что дело нашлось, вот мы так все и накинемся
непременно уверены, что сейчас начинается. Муха пролетит, а мы уж думаем,
что самого слона провели. Неопытность юности, ну и голодуха к тому же. Это у
нас чуть не раньше "Бригадира" еще началось, конечно, тогда еще в
микроскопическом размере, и неизменно до сих пор продолжается: нашли дело и
визжим от восторга. Увизжаться и провраться от восторга - это у нас самое
первое дело; смотришь, года через два и расходимся врозь, повесив носы. И
ведь не устаем, хоть еще сто раз начинай. Что же касается до других помочей,
то в фонвизинское время в массе-то почти ведь никто не сомневался, что это
были самые святые, самые европейские
- выдрал бы мир ни с того ни с сего, за корову какую-нибудь, что в огород
чужой затесалась, а у вас уж это и общее дело.
- Ну да, оно, конечно, смешно, да и дело-то само смешное, грязное
такое, рук марать не хочется. Даже и говорить-то об нем неприлично.
Провались они все: пусть их всех стегают, ведь не меня же. А я вот, с своей
стороны, чем хотите готов отвечать за мирской приговор: ни одной-таки
розочки не досталось бы моему милейшему спорщику, если б даже и возможно
было с ним распорядиться по мирскому приговору: "С него деньгами штраф
возьмем, братцы, потому и дело это у него благородное. Не привычен. Вот, у
нашего брата так на то и сиденье, чтоб его стегать", - порешил бы мир
словами старосты в одном из губернских очерков Щедрина...
- Ретроградство! - закричит кто-нибудь, прочтя это. - За розги стоять!
(Ей богу, кто-нибудь из этого выведет, что я за розги стою.)
- Да помилуйте, про что вы говорите, - сюжет другой. - Вы про Париж
хотели, да на розги съехали. Где же тут Париж?
- Да что же это, - прибавит третий, - обо всем этом вы сами пишете, что
слышали недавно, а путешествовали летом. Как же вы могли обо всем этом в
вагоне тогда еще думать?
- Вот это так действительно задача, - отвечаю я, - но позвольте: ведь
это зимние воспоминания о летних впечатлениях. Так уж к зимним и примешалось
зимнее. Притом же, подъезжая к Эйдкунену, я помню, особенно раздумался я про
все наше отечественное, которое покидал для Европы, и помню, что иные
мечтания мои были в этом же духе. Я именно размышлял на тему о том: каким
образом на нас в разное время отражалась Европа - и постепенно ломилась к
нам с своей цивилизацией в гости, и насколько мы цивилизовались, и сколько
именно нас счетом до сих пор отцивилизовалось? Теперь я сам вижу, что все
это тут как бы лишнее. Да я же вас и предуведомил, что вся глава лишняя. А
впрочем, на чем я остановился? Да! на французском кафтане. С него и
началось!
Ну так вот, один из этих французских кафтанов и написал тогда
"Бригадира". "Бригадир" был по-тогдашнему вещь удивительная и произвел
чрезвычайный эффект. "Умри, Денис, лучше ничего не напишешь", - говорил сам
Потемкин. Все как бы спросонья зашевелились. Что ж, неужели ж и тогда, -
продолжал я свои произвольные созерцания, - уж наскучило людям ничего не
делать и ходить на чужих помочах? Я не об одних тогдашних французских
помочах говорю и хочу кстати прибавить, что мы чрезвычайно легковерная нация
и что все это у нас от нашего добродушия. Сидим мы, например, все без дела,
и вдруг нам покажется, что кто-то чтото сказал, что-то сделал, что у нас
собственным духом запахло, что дело нашлось, вот мы так все и накинемся
непременно уверены, что сейчас начинается. Муха пролетит, а мы уж думаем,
что самого слона провели. Неопытность юности, ну и голодуха к тому же. Это у
нас чуть не раньше "Бригадира" еще началось, конечно, тогда еще в
микроскопическом размере, и неизменно до сих пор продолжается: нашли дело и
визжим от восторга. Увизжаться и провраться от восторга - это у нас самое
первое дело; смотришь, года через два и расходимся врозь, повесив носы. И
ведь не устаем, хоть еще сто раз начинай. Что же касается до других помочей,
то в фонвизинское время в массе-то почти ведь никто не сомневался, что это
были самые святые, самые европейские