мою я не встречал более страстно русского
человека, каким был Белинский, хотя до него только разве один Чаадаев так
смело, а подчас и слепо, как он, негодовал на многое наше родное и,
по-видимому, презирал все русское. Я по некоторым данным это все теперь
соображаю и припоминаю. Так вот, кто знает, может быть, это словцо Фонвизина
даже и Белинскому подчас казалось не очень скандальным. Бывают же минуты,
когда даже самая благообразная и даже законная опека не очень-то нравится.
О, ради бога, не считайте, что любить родину - значит ругать иностранцев и
что я так именно думаю. Совсем я так не думаю и не намерен думать, и даже
напротив... Жаль только, что объясниться-то яснее мне теперь некогда.
А кстати: уж не думаете ли вы, что я вместо Парижа в русскую литературу
пустился? Критическую статью пишу? Нет, это я только так, от нечего делать.
По записной моей книжке приходится, что я теперь сижу в вагоне и
приготовляюсь на завтра к Эйдкунену, то есть к первому заграничному
впечатлению, и у меня подчас даже сердце вздрагивает. Как это вот я увижу
наконец Европу, я, который бесплодно мечтал о ней почти сорок лет, я,
который еще с шестнадцати лет, и пресерьезно, как Белопяткин у Некрасова,
Бежать хотел в Швейцарию, - но не бежал, и вот теперь и я въезжаю наконец в
"страну святых чудес", в страну таких долгих томлений и ожиданий моих, таких
упорных моих верований. "Господи, да какие же мы русские? - мелькало у меня
подчас в голове в эту минуту, все в том же вагоне. - Действительно ли мы
русские в самом-то деле? Почему Европа имеет на нас, кто бы мы ни были,
такое сильное, волшебное, призывное впечатление? То есть я не про тех
русских теперь говорю, которые там остались, ну вот про тех простых русских,
которым имя пятьдесят миллионов, которых мы, сто тысяч человек, до сих пор
пресерьезно за никого считаем и над которыми глубокие сатирические журналы
наши до сих пор смеются за то, что они бород не бреют. Нет, я про нашу
привилегированную и патентованную кучку теперь говорю. Ведь все, решительно
почти все, что есть в нас развития, науки, искусства, гражданственности,
человечности, все, все ведь это оттуда, из той же страны святых чудес! Ведь
вся наша жизнь по европейским складам еще с самого первого детства
сложилась. Неужели же ктонибудь из нас мог устоять против этого влияния,
призыва, давления? Как еще не переродились мы окончательно в европейцев? Что
мы не переродились - с этим, я думаю, все согласятся, одни с радостию,
другие, разумеется, со злобою за то, что мы не доросли до перерождения. Это
уж другое дело. Я только про факт говорю, что не переродились даже при таких
неотразимых влияниях, и не могу понять этого факта. Ведь не няньки ж и мамки
наши уберегли нас от перерождения. Ведь грустно и смешно в самом деле
подумать, что не было б Арины Родионовны, няньки Пушкина, так может быть, и
не было б у нас Пушкина. Ведь это вздор? Неужели же не вздор? А что, если и
в самом деле не вздор? Вот теперь много русских детей везут воспитываться во
Францию; ну что, если туда увезли какого-нибудь другого Пушкина и там у него
не будет ни Арины Родионовны, ни русской речи с колыбели? А уж Пушкин ли не
русский был человек! Он, барич, Пугачева угадал и в пугачевскую душу проник,
да еще тогда, когда никто ни во что не проникал. Он, аристократ, Белкина в
своей душе заключал. Он художни
человека, каким был Белинский, хотя до него только разве один Чаадаев так
смело, а подчас и слепо, как он, негодовал на многое наше родное и,
по-видимому, презирал все русское. Я по некоторым данным это все теперь
соображаю и припоминаю. Так вот, кто знает, может быть, это словцо Фонвизина
даже и Белинскому подчас казалось не очень скандальным. Бывают же минуты,
когда даже самая благообразная и даже законная опека не очень-то нравится.
О, ради бога, не считайте, что любить родину - значит ругать иностранцев и
что я так именно думаю. Совсем я так не думаю и не намерен думать, и даже
напротив... Жаль только, что объясниться-то яснее мне теперь некогда.
А кстати: уж не думаете ли вы, что я вместо Парижа в русскую литературу
пустился? Критическую статью пишу? Нет, это я только так, от нечего делать.
По записной моей книжке приходится, что я теперь сижу в вагоне и
приготовляюсь на завтра к Эйдкунену, то есть к первому заграничному
впечатлению, и у меня подчас даже сердце вздрагивает. Как это вот я увижу
наконец Европу, я, который бесплодно мечтал о ней почти сорок лет, я,
который еще с шестнадцати лет, и пресерьезно, как Белопяткин у Некрасова,
Бежать хотел в Швейцарию, - но не бежал, и вот теперь и я въезжаю наконец в
"страну святых чудес", в страну таких долгих томлений и ожиданий моих, таких
упорных моих верований. "Господи, да какие же мы русские? - мелькало у меня
подчас в голове в эту минуту, все в том же вагоне. - Действительно ли мы
русские в самом-то деле? Почему Европа имеет на нас, кто бы мы ни были,
такое сильное, волшебное, призывное впечатление? То есть я не про тех
русских теперь говорю, которые там остались, ну вот про тех простых русских,
которым имя пятьдесят миллионов, которых мы, сто тысяч человек, до сих пор
пресерьезно за никого считаем и над которыми глубокие сатирические журналы
наши до сих пор смеются за то, что они бород не бреют. Нет, я про нашу
привилегированную и патентованную кучку теперь говорю. Ведь все, решительно
почти все, что есть в нас развития, науки, искусства, гражданственности,
человечности, все, все ведь это оттуда, из той же страны святых чудес! Ведь
вся наша жизнь по европейским складам еще с самого первого детства
сложилась. Неужели же ктонибудь из нас мог устоять против этого влияния,
призыва, давления? Как еще не переродились мы окончательно в европейцев? Что
мы не переродились - с этим, я думаю, все согласятся, одни с радостию,
другие, разумеется, со злобою за то, что мы не доросли до перерождения. Это
уж другое дело. Я только про факт говорю, что не переродились даже при таких
неотразимых влияниях, и не могу понять этого факта. Ведь не няньки ж и мамки
наши уберегли нас от перерождения. Ведь грустно и смешно в самом деле
подумать, что не было б Арины Родионовны, няньки Пушкина, так может быть, и
не было б у нас Пушкина. Ведь это вздор? Неужели же не вздор? А что, если и
в самом деле не вздор? Вот теперь много русских детей везут воспитываться во
Францию; ну что, если туда увезли какого-нибудь другого Пушкина и там у него
не будет ни Арины Родионовны, ни русской речи с колыбели? А уж Пушкин ли не
русский был человек! Он, барич, Пугачева угадал и в пугачевскую душу проник,
да еще тогда, когда никто ни во что не проникал. Он, аристократ, Белкина в
своей душе заключал. Он художни