е
не увидите в таком размере, как в Лондоне. Тоже декорация в своем роде. Кто
бывал в Лондоне, тот, наверно, хоть раз сходил ночью в ГайМаркет. Это
квартал, в котором по ночам, в некоторых улицах, тысячами толпятся публичные
женщины. Улицы освещены пучками газа, о которых у нас не имеют понятия.
Великолепные кофейни, разубранные зеркалами и золотом, на каждом шагу. Тут и
сборища, тут и приюты. Даже жутко входить в эту толпу. И так странно она
составлена. Тут и старухи, тут и красавицы, перед которыми останавливаешься
в изумлении. Во всем мире нет такого красивого типа женщин, как англичанки.
Все это с трудом толпится в улицах, тесно, густо. Толпа не умещается на
тротуарах и заливает всю улицу. Все это жаждет добычи и бросается с
бесстыдным цинизмом на первого встречного. Тут и блестящие дорогие одежды и
почти лохмотья, и резкое различие лет, все вместе. В этой ужасной толпе
толкается и пьяный бродяга, сюда же заходит и титулованный богач. Слышны
ругательства, ссоры, зазыванье и тихий, призывный шепот еще робкой
красавицы. И какая иногда красота! Лица точно из кипсеков. Помню, раз я
зашел в одно "Саsinо". Там гремела музыка, шли танцы, толпилась бездна
народу. Убранство было великолепное. Но мрачный характер не оставляет
англичан и среди веселья: они и танцуют серьезно, даже угрюмо, чуть не
выделывая па и как будто по обязанности. Наверху, в галерее, я увидел одну
девушку и остановился просто изумленный: ничего подобного такой идеальной
красоте я еще не встречал никогда. Она сидела за столиком вместе с молодым
человеком, кажется богатым джентльменом и, по всему видно, непривычным
посетителем казино. Он, может быть, отыскивал ее, и наконец они свиделись
или условились видеться здесь. Он мало говорил с нею и все как-то отрывисто,
как будто не о том, о чем они хотели бы говорить. Разговор часто прерывался
долгим молчанием. Она тоже была очень грустна. Черты лица ее были нежны,
тонки, что-то затаенное и грустное было в ее прекрасном и немного гордом
взгляде, что-то мыслящее и тоскующее. Мне кажется, у ней была чахотка. Она
была, она не могла не быть выше всей этой толпы несчастных женщин своим
развитием: иначе что же значит лицо человеческое? А между тем она тут же
пила джин, за который заплатил молодой человек. Наконец он встал, пожал ей
руку, и они расстались. Он ушел из казино, а она, с румянцем, разгоревшимся
от водки густыми пятнами на ее бледных щеках, пошла и затерялась в толпе
промышляющих женщин. В Гай-Маркете я заметил матерей, которые приводят на
промысел своих малолетних дочерей. Маленькие девочки лет по двенадцати
хватают вас за руку и просят, чтоб вы шли с ними. Помню раз, в толпе народа,
на улице, я увидал одну девочку, лет шести не более, всю в лохмотьях,
грязную, босую, испитую и избитую: просвечивавшее сквозь лохмотья тело ее
было в синяках. Она шла, как бы не помня себя, не торопясь никуда, бог знает
зачем шатаясь в толпе; может быть, она была голодна. На нее никто не обращал
внимания. Но что более всего меня поразило - она шла с видом такого горя,
такого безвыходного отчаяния на лице, что видеть это маленькое создание, уже
несущее на себе столько проклятия и отчаяния, было даже как то неестественно
и ужасно больно. Она все качала своей всклоченной головой из стороны в
сторону, точно рассуждая о чем то, раздвигала врозь свои мален
не увидите в таком размере, как в Лондоне. Тоже декорация в своем роде. Кто
бывал в Лондоне, тот, наверно, хоть раз сходил ночью в ГайМаркет. Это
квартал, в котором по ночам, в некоторых улицах, тысячами толпятся публичные
женщины. Улицы освещены пучками газа, о которых у нас не имеют понятия.
Великолепные кофейни, разубранные зеркалами и золотом, на каждом шагу. Тут и
сборища, тут и приюты. Даже жутко входить в эту толпу. И так странно она
составлена. Тут и старухи, тут и красавицы, перед которыми останавливаешься
в изумлении. Во всем мире нет такого красивого типа женщин, как англичанки.
Все это с трудом толпится в улицах, тесно, густо. Толпа не умещается на
тротуарах и заливает всю улицу. Все это жаждет добычи и бросается с
бесстыдным цинизмом на первого встречного. Тут и блестящие дорогие одежды и
почти лохмотья, и резкое различие лет, все вместе. В этой ужасной толпе
толкается и пьяный бродяга, сюда же заходит и титулованный богач. Слышны
ругательства, ссоры, зазыванье и тихий, призывный шепот еще робкой
красавицы. И какая иногда красота! Лица точно из кипсеков. Помню, раз я
зашел в одно "Саsinо". Там гремела музыка, шли танцы, толпилась бездна
народу. Убранство было великолепное. Но мрачный характер не оставляет
англичан и среди веселья: они и танцуют серьезно, даже угрюмо, чуть не
выделывая па и как будто по обязанности. Наверху, в галерее, я увидел одну
девушку и остановился просто изумленный: ничего подобного такой идеальной
красоте я еще не встречал никогда. Она сидела за столиком вместе с молодым
человеком, кажется богатым джентльменом и, по всему видно, непривычным
посетителем казино. Он, может быть, отыскивал ее, и наконец они свиделись
или условились видеться здесь. Он мало говорил с нею и все как-то отрывисто,
как будто не о том, о чем они хотели бы говорить. Разговор часто прерывался
долгим молчанием. Она тоже была очень грустна. Черты лица ее были нежны,
тонки, что-то затаенное и грустное было в ее прекрасном и немного гордом
взгляде, что-то мыслящее и тоскующее. Мне кажется, у ней была чахотка. Она
была, она не могла не быть выше всей этой толпы несчастных женщин своим
развитием: иначе что же значит лицо человеческое? А между тем она тут же
пила джин, за который заплатил молодой человек. Наконец он встал, пожал ей
руку, и они расстались. Он ушел из казино, а она, с румянцем, разгоревшимся
от водки густыми пятнами на ее бледных щеках, пошла и затерялась в толпе
промышляющих женщин. В Гай-Маркете я заметил матерей, которые приводят на
промысел своих малолетних дочерей. Маленькие девочки лет по двенадцати
хватают вас за руку и просят, чтоб вы шли с ними. Помню раз, в толпе народа,
на улице, я увидал одну девочку, лет шести не более, всю в лохмотьях,
грязную, босую, испитую и избитую: просвечивавшее сквозь лохмотья тело ее
было в синяках. Она шла, как бы не помня себя, не торопясь никуда, бог знает
зачем шатаясь в толпе; может быть, она была голодна. На нее никто не обращал
внимания. Но что более всего меня поразило - она шла с видом такого горя,
такого безвыходного отчаяния на лице, что видеть это маленькое создание, уже
несущее на себе столько проклятия и отчаяния, было даже как то неестественно
и ужасно больно. Она все качала своей всклоченной головой из стороны в
сторону, точно рассуждая о чем то, раздвигала врозь свои мален