другой
стороны, замечается то же, что и в Париже: такое же отчаянное стремление с
отчаяния остановиться на statu quo, вырвать с мясом из себя все желания и
надежды, проклясть свое будущее, в которое не хватает веры, может быть, у
самих предводителей прогресса, и поклониться Ваалу. Пожалуйста, однако ж, не
увлекайтесь высоким слогом: все это замечается сознательно только в душе
передовых сознающих да бессознательно инстинктивно - в жизненных
отправлениях всей массы. Но буржуа, например в Париже, сознательно почти
очень доволен и уверен, что все так и следует, и прибьет даже вас, если вы
усомнитесь в том, что так и следует быть, прибьет, потому что до сих пор все
что-то побаивается, несмотря на всю самоуверенность. В Лондоне хоть и так
же, но зато какие широкие, подавляющие картины! Даже наружно какая разница с
Парижем. Этот день и ночь суетящийся и необъятный, как море, город, визг и
вой машин, эти чугунки, проложенные поверх домов (а вскоре и под домами, эта
смелость предприимчивости, этот кажущийся беспорядок, который в сущности
есть буржуазный порядок в высочайшей степени, эта отравленная Темза, этот
воздух, пропитанный каменным углем, эти великолепные скверы и парки, эти
страшные углы города, как Вайтчапель, с его полуголым, диким и голодным
населением. Сити с своими миллионами и всемирной торговлей, кристальный
дворец, всемирная выставка... Да, выставка поразительна. Вы чувствуете
страшную силу, которая соединила тут всех этих бесчисленных людей, пришедших
со всего мира, в едино стадо; вы сознаете исполинскую мысль; вы чувствуете,
что тут что-то уже достигнуто, что тут победа, торжество. Вы даже как будто
начинаете бояться чего-то. Как бы вы ни были независимы, но вам отчего-то
становится страшно. Уж не это ли, в самом деле, достигнутый идеал? - думаете
вы; - не конец ли тут? не это ли уж и в самом деле,"едино стадо". Не
придется ли принять это, и в самом деле, за полную правду и занеметь
окончательно? Все это так торжественно, победно и гордо, что вам начинает
дух теснить. Вы смотрите на эти сотни тысяч, на эти миллионы людей, покорно
текущих сюда со всего земного шара, - людей, пришедших с одною мыслью, тихо,
упорно и молча толпящихся в этом колоссальном дворце, и вы чувствуете, что
тут что-то окончательное совершилось, совершилось и закончилось. Это
какая-то библейская картина, что-то о Вавилоне, какое-то пророчество из
Апокалипсиса, в очию совершающееся. Вы чувствуете, что много надо
вековечного духовного отпора и отрицания, чтоб не поддаться, не подчиниться
впечатлению, не поклониться факту и не обоготворить Ваала, то есть не
принять существующего за свой идеал...
- Ну, это вздор, - скажете вы, - болезненный вздор, нервы,
преувеличение. Не остановится на этом никто, и никто не примет этого за свой
идеал. К тому же голод и рабство не свой брат и лучше всего подскажут
отрицание и зародят скептицизм. А сытые дилетанты, прогуливающиеся для
своего удовольствия, конечно, могут создавать картины из Апокалипсиса и
тешить свои нервы, преувеличивая и вымогая из всякого явления для
возбуждения себя сильные ощущения...
- Так, - отвечаю я, - положим, что я был увлечен декорацией, это все
так. Но если бы вы видели, как горд тот могучий дух, который создал эту
колоссальную декорацию, и как гордо убежден этот дух в св
стороны, замечается то же, что и в Париже: такое же отчаянное стремление с
отчаяния остановиться на statu quo, вырвать с мясом из себя все желания и
надежды, проклясть свое будущее, в которое не хватает веры, может быть, у
самих предводителей прогресса, и поклониться Ваалу. Пожалуйста, однако ж, не
увлекайтесь высоким слогом: все это замечается сознательно только в душе
передовых сознающих да бессознательно инстинктивно - в жизненных
отправлениях всей массы. Но буржуа, например в Париже, сознательно почти
очень доволен и уверен, что все так и следует, и прибьет даже вас, если вы
усомнитесь в том, что так и следует быть, прибьет, потому что до сих пор все
что-то побаивается, несмотря на всю самоуверенность. В Лондоне хоть и так
же, но зато какие широкие, подавляющие картины! Даже наружно какая разница с
Парижем. Этот день и ночь суетящийся и необъятный, как море, город, визг и
вой машин, эти чугунки, проложенные поверх домов (а вскоре и под домами, эта
смелость предприимчивости, этот кажущийся беспорядок, который в сущности
есть буржуазный порядок в высочайшей степени, эта отравленная Темза, этот
воздух, пропитанный каменным углем, эти великолепные скверы и парки, эти
страшные углы города, как Вайтчапель, с его полуголым, диким и голодным
населением. Сити с своими миллионами и всемирной торговлей, кристальный
дворец, всемирная выставка... Да, выставка поразительна. Вы чувствуете
страшную силу, которая соединила тут всех этих бесчисленных людей, пришедших
со всего мира, в едино стадо; вы сознаете исполинскую мысль; вы чувствуете,
что тут что-то уже достигнуто, что тут победа, торжество. Вы даже как будто
начинаете бояться чего-то. Как бы вы ни были независимы, но вам отчего-то
становится страшно. Уж не это ли, в самом деле, достигнутый идеал? - думаете
вы; - не конец ли тут? не это ли уж и в самом деле,"едино стадо". Не
придется ли принять это, и в самом деле, за полную правду и занеметь
окончательно? Все это так торжественно, победно и гордо, что вам начинает
дух теснить. Вы смотрите на эти сотни тысяч, на эти миллионы людей, покорно
текущих сюда со всего земного шара, - людей, пришедших с одною мыслью, тихо,
упорно и молча толпящихся в этом колоссальном дворце, и вы чувствуете, что
тут что-то окончательное совершилось, совершилось и закончилось. Это
какая-то библейская картина, что-то о Вавилоне, какое-то пророчество из
Апокалипсиса, в очию совершающееся. Вы чувствуете, что много надо
вековечного духовного отпора и отрицания, чтоб не поддаться, не подчиниться
впечатлению, не поклониться факту и не обоготворить Ваала, то есть не
принять существующего за свой идеал...
- Ну, это вздор, - скажете вы, - болезненный вздор, нервы,
преувеличение. Не остановится на этом никто, и никто не примет этого за свой
идеал. К тому же голод и рабство не свой брат и лучше всего подскажут
отрицание и зародят скептицизм. А сытые дилетанты, прогуливающиеся для
своего удовольствия, конечно, могут создавать картины из Апокалипсиса и
тешить свои нервы, преувеличивая и вымогая из всякого явления для
возбуждения себя сильные ощущения...
- Так, - отвечаю я, - положим, что я был увлечен декорацией, это все
так. Но если бы вы видели, как горд тот могучий дух, который создал эту
колоссальную декорацию, и как гордо убежден этот дух в св