двухсот персон и тысячелетие России
замечательнейшего человека различаю. Искренно говорю-с. Вы, князь, сейчас о
секретах заговорили-с, будто бы, то-есть, я приближаюсь точно секрет
сообщить желаю, а секрет как нарочно и есть: известная особа сейчас дала
знать, что желала бы очень с вами секретное свидание иметь.
- Для чего же секретное? Отнюдь. Я у ней буду сам, хоть сегодня.
- Отнюдь, отнюдь нет, - замахал Лебедев, - и не того боится, чего бы вы
думали. Кстати: изверг ровно каждый день приходит о здоровьи вашем
наведываться, известно ли вам?
- Вы что-то очень часто извергом его называете, это мне очень
подозрительно.
- Никакого подозрения иметь не можете, никакого, - поскорее отклонил
Лебедев, - я хотел только объяснить, что особа известная не его, а
совершенно другого боится, совершенно другого.
- Да чего же, говорите скорей, - допрашивал князь с нетерпением, смотря
на таинственные кривляния Лебедева.
- В том и секрет.
И Лебедев усмехнулся.
- Чей секрет?
- Ваш секрет. Сами вы запретили мне, сиятельнейший князь, при вас
говорить... - пробормотал Лебедев, и, насладившись тем, что довел
любопытство своего слушателя до болезненного нетерпения, вдруг заключил: -
Аглаи Ивановны боится.
Князь поморщился и с минуту помолчал.
- Ей богу, Лебедев я брошу вашу дачу, - сказал он вдруг. - Где Гаврила
Ардалионович и Птицыны? У вас? Вы их тоже к себе переманили.
- Идут-с, идут-с. И даже генерал вслед за ними. Все двери отворю и
дочерей созову всех, всех, сейчас, сейчас, - испуганно шептал Лебедев, махая
руками и кидаясь от одной двери к другой.
В эту минуту Коля появился на террасе, войдя с улицы, и объявил, что
вслед за ним идут гости, Лизавета Прокофьевна с тремя дочерьми.
- Пускать или не пускать Птицыных и Гаврилу Ардалионовича? Пускать или
не пускать генерала? - подскочил Лебедев, пораженный известием.
- Отчего же нет? Всех, кому угодно! Уверяю вас, Лебедев, что вы что-то
не так поняли в моих отношениях в самом начале; у вас тут какая-то
беспрерывная ошибка. Я не имею ни малейших причин от кого-нибудь таиться и
прятаться, - засмеялся князь. Глядя на него, почел за долг засмеяться и
Лебедев. Лебедев, несмотря на свое чрезвычайное волнение, был тоже видимо
чрезвычайно доволен.
Епанчины узнали о болезни князя и о том, что он в Павловске, только
сейчас, от Коли, до того же времени генеральша была в тяжелом недоумении.
Еще третьего дня генерал сообщил своему семейству карточку князя; эта
карточка возбудила в Лизавете Прокофьевне уверенность, что и сам князь
прибудет в Павловск для свидания с ними немедленно вслед за этою карточкой.
Напрасно девицы уверяли, что человек, не писавший полгода, может быть,
далеко не будет так тороплив и теперь, и что, может быть, y него и без них
много хлопот в Петербурге, - почем знать его дела? Генеральша решительно
осердилась на эти замечания и готова была биться об заклад, что князь явится
по крайней мере на другой же день, хотя "это уже будет и поздно". На другой
день она прождала целое утро; ждали к обеду, к вечеру, и когда уже
совершенно смерклось, Лизавета Прокофьевна рассердилась на все и
перессорилась со всеми, разумеется, в мотивах ссоры ни слова не упоминая о
князе. Ни слова о нем не было упомянуто и во весь третий день. К
замечательнейшего человека различаю. Искренно говорю-с. Вы, князь, сейчас о
секретах заговорили-с, будто бы, то-есть, я приближаюсь точно секрет
сообщить желаю, а секрет как нарочно и есть: известная особа сейчас дала
знать, что желала бы очень с вами секретное свидание иметь.
- Для чего же секретное? Отнюдь. Я у ней буду сам, хоть сегодня.
- Отнюдь, отнюдь нет, - замахал Лебедев, - и не того боится, чего бы вы
думали. Кстати: изверг ровно каждый день приходит о здоровьи вашем
наведываться, известно ли вам?
- Вы что-то очень часто извергом его называете, это мне очень
подозрительно.
- Никакого подозрения иметь не можете, никакого, - поскорее отклонил
Лебедев, - я хотел только объяснить, что особа известная не его, а
совершенно другого боится, совершенно другого.
- Да чего же, говорите скорей, - допрашивал князь с нетерпением, смотря
на таинственные кривляния Лебедева.
- В том и секрет.
И Лебедев усмехнулся.
- Чей секрет?
- Ваш секрет. Сами вы запретили мне, сиятельнейший князь, при вас
говорить... - пробормотал Лебедев, и, насладившись тем, что довел
любопытство своего слушателя до болезненного нетерпения, вдруг заключил: -
Аглаи Ивановны боится.
Князь поморщился и с минуту помолчал.
- Ей богу, Лебедев я брошу вашу дачу, - сказал он вдруг. - Где Гаврила
Ардалионович и Птицыны? У вас? Вы их тоже к себе переманили.
- Идут-с, идут-с. И даже генерал вслед за ними. Все двери отворю и
дочерей созову всех, всех, сейчас, сейчас, - испуганно шептал Лебедев, махая
руками и кидаясь от одной двери к другой.
В эту минуту Коля появился на террасе, войдя с улицы, и объявил, что
вслед за ним идут гости, Лизавета Прокофьевна с тремя дочерьми.
- Пускать или не пускать Птицыных и Гаврилу Ардалионовича? Пускать или
не пускать генерала? - подскочил Лебедев, пораженный известием.
- Отчего же нет? Всех, кому угодно! Уверяю вас, Лебедев, что вы что-то
не так поняли в моих отношениях в самом начале; у вас тут какая-то
беспрерывная ошибка. Я не имею ни малейших причин от кого-нибудь таиться и
прятаться, - засмеялся князь. Глядя на него, почел за долг засмеяться и
Лебедев. Лебедев, несмотря на свое чрезвычайное волнение, был тоже видимо
чрезвычайно доволен.
Епанчины узнали о болезни князя и о том, что он в Павловске, только
сейчас, от Коли, до того же времени генеральша была в тяжелом недоумении.
Еще третьего дня генерал сообщил своему семейству карточку князя; эта
карточка возбудила в Лизавете Прокофьевне уверенность, что и сам князь
прибудет в Павловск для свидания с ними немедленно вслед за этою карточкой.
Напрасно девицы уверяли, что человек, не писавший полгода, может быть,
далеко не будет так тороплив и теперь, и что, может быть, y него и без них
много хлопот в Петербурге, - почем знать его дела? Генеральша решительно
осердилась на эти замечания и готова была биться об заклад, что князь явится
по крайней мере на другой же день, хотя "это уже будет и поздно". На другой
день она прождала целое утро; ждали к обеду, к вечеру, и когда уже
совершенно смерклось, Лизавета Прокофьевна рассердилась на все и
перессорилась со всеми, разумеется, в мотивах ссоры ни слова не упоминая о
князе. Ни слова о нем не было упомянуто и во весь третий день. К