го
остался, - вне себя от радости проговорил Лебедев.
- Сделайте одолжение, растолкуйте мне когда-нибудь на-днях, по
соседству. Я ничего не понимаю в Апокалипсисе.
- Не могу не предупредить вас, Аглая Ивановна, что все это с его
стороны одно шарлатанство, поверьте, - быстро ввернул вдруг генерал Иволгин,
ждавший точно на иголочках и желавший изо всех сил как-нибудь начать
разговор; он уселся рядом с Аглаей Ивановной; - конечно, дача имеет свои
права, - продолжал он, - и свои удовольствия, и прием такого необычайного
интруса для толкования Апокалипсиса есть затея как и другая, и даже затея
замечательная по уму, но я... Вы, кажется, смотрите на меня с удивлением?
Генерал Иволгин, имею честь рекомендоваться. Я вас на руках носил, Аглая
Ивановна.
- Очень рада. Мне знакомы Варвара Ардалионовна и Нина Александровна, -
пробормотала Аглая, всеми силами крепясь, чтобы не расхохотаться.
Лизавета Прокофьевна вспыхнула. Что-то давно накопившееся в ее душе
вдруг потребовало исхода. Она терпеть не могла генерала Иволгина, с которым
когда-то была знакома, только очень давно.
- Лжешь, батюшка, по своему обыкновению, никогда ты ее на руках не
носил, - отрезала она ему в негодовании.
- Вы забыли, maman, ей богу носил, в Твери, - вдруг подтвердила Аглая.
- Мы тогда жили в Твери. Мне тогда лет шесть было, я помню. Он мне стрелку и
лук сделал, и стрелять научил, и я одного голубя убила. Помните, мы с вами
голубя вместе убили?
- А мне тогда каску из картона принес и шпагу деревянную, и я помню! -
вскричала Аделаида.
- И я это помню, - подтвердила Александра. - Вы еще тогда за раненого
голубя перессорились, и вас по углам расставили; Аделаида так и стояла в
каске и со шпагой.
Генерал, объявивший Аглае, что он ее на руках носил, сказал это так,
чтобы только начать разговор, и единственно потому, что он почти всегда так
начинал разговор со всеми молодыми людьми, если находил нужным с ними
познакомиться, Но на этот раз случилось, как нарочно, что он сказал правду
и, как нарочно, правду эту он и сам забыл. Так что, когда Аглая вдруг
подтвердила теперь, что она с ним вдвоем застрелила голубя, память его разом
осветилась, и он вспомнил обо всем об этом сам до последней подробности, как
нередко вспоминается в летах преклонных что-нибудь из далекого прошлого.
Трудно передать, что в этом воспоминании так сильно могло подействовать на
бедного и, по обыкновению, несколько хмельного генерала; но он был вдруг
необыкновенно растроган.
- Помню, все помню! - вскричал он. - Я был тогда штабс-капитаном. Вы -
такая крошка, хорошенькая. Нина Александровна... Ганя... Я был у вас...
принят. Иван Федорович...
- И вот, видишь, до чего ты теперь дошел! - подхватила генеральша. -
Значит, все-таки не пропил своих благородных чувств, когда так
подействовало! А жену измучил. Чем бы детей руководить, а ты в долговом
сидишь. Ступай, батюшка, отсюда, зайди куда-нибудь, встань за дверь в уголок
и поплачь, вспомни свою прежнюю невинность, авось бог простит. Поди-ка,
поди, я тебе серьезно говорю. Ничего нет лучше для исправления, как прежнее
с раскаянием вспомнить. Но повторять о том, что говорят серьезно, было
нечего: генерал, как и все постоянно хмельные люди, был очень чувствителен,
и как все слишком упавшие хмельные люди, не легко переносил воспоминания
остался, - вне себя от радости проговорил Лебедев.
- Сделайте одолжение, растолкуйте мне когда-нибудь на-днях, по
соседству. Я ничего не понимаю в Апокалипсисе.
- Не могу не предупредить вас, Аглая Ивановна, что все это с его
стороны одно шарлатанство, поверьте, - быстро ввернул вдруг генерал Иволгин,
ждавший точно на иголочках и желавший изо всех сил как-нибудь начать
разговор; он уселся рядом с Аглаей Ивановной; - конечно, дача имеет свои
права, - продолжал он, - и свои удовольствия, и прием такого необычайного
интруса для толкования Апокалипсиса есть затея как и другая, и даже затея
замечательная по уму, но я... Вы, кажется, смотрите на меня с удивлением?
Генерал Иволгин, имею честь рекомендоваться. Я вас на руках носил, Аглая
Ивановна.
- Очень рада. Мне знакомы Варвара Ардалионовна и Нина Александровна, -
пробормотала Аглая, всеми силами крепясь, чтобы не расхохотаться.
Лизавета Прокофьевна вспыхнула. Что-то давно накопившееся в ее душе
вдруг потребовало исхода. Она терпеть не могла генерала Иволгина, с которым
когда-то была знакома, только очень давно.
- Лжешь, батюшка, по своему обыкновению, никогда ты ее на руках не
носил, - отрезала она ему в негодовании.
- Вы забыли, maman, ей богу носил, в Твери, - вдруг подтвердила Аглая.
- Мы тогда жили в Твери. Мне тогда лет шесть было, я помню. Он мне стрелку и
лук сделал, и стрелять научил, и я одного голубя убила. Помните, мы с вами
голубя вместе убили?
- А мне тогда каску из картона принес и шпагу деревянную, и я помню! -
вскричала Аделаида.
- И я это помню, - подтвердила Александра. - Вы еще тогда за раненого
голубя перессорились, и вас по углам расставили; Аделаида так и стояла в
каске и со шпагой.
Генерал, объявивший Аглае, что он ее на руках носил, сказал это так,
чтобы только начать разговор, и единственно потому, что он почти всегда так
начинал разговор со всеми молодыми людьми, если находил нужным с ними
познакомиться, Но на этот раз случилось, как нарочно, что он сказал правду
и, как нарочно, правду эту он и сам забыл. Так что, когда Аглая вдруг
подтвердила теперь, что она с ним вдвоем застрелила голубя, память его разом
осветилась, и он вспомнил обо всем об этом сам до последней подробности, как
нередко вспоминается в летах преклонных что-нибудь из далекого прошлого.
Трудно передать, что в этом воспоминании так сильно могло подействовать на
бедного и, по обыкновению, несколько хмельного генерала; но он был вдруг
необыкновенно растроган.
- Помню, все помню! - вскричал он. - Я был тогда штабс-капитаном. Вы -
такая крошка, хорошенькая. Нина Александровна... Ганя... Я был у вас...
принят. Иван Федорович...
- И вот, видишь, до чего ты теперь дошел! - подхватила генеральша. -
Значит, все-таки не пропил своих благородных чувств, когда так
подействовало! А жену измучил. Чем бы детей руководить, а ты в долговом
сидишь. Ступай, батюшка, отсюда, зайди куда-нибудь, встань за дверь в уголок
и поплачь, вспомни свою прежнюю невинность, авось бог простит. Поди-ка,
поди, я тебе серьезно говорю. Ничего нет лучше для исправления, как прежнее
с раскаянием вспомнить. Но повторять о том, что говорят серьезно, было
нечего: генерал, как и все постоянно хмельные люди, был очень чувствителен,
и как все слишком упавшие хмельные люди, не легко переносил воспоминания