й ли вы человек, князь, позвольте вас спросить? И... и разве вы не
обманули божественную девушку, уверив, что любили ее?
- Да, да, вы правы, ах, я чувствую, что я виноват! - проговорил князь в
невыразимой тоске.
- Да разве этого довольно? - вскричал Евгений Павлович в негодовании: -
разве достаточно только вскричать: "ах, я виноват!" Виноваты, а сами
упорствуете! И где у вас сердце было тогда, ваше "христианское"-то сердце!
Ведь вы видели же ее лицо в ту минуту: что она, меньше ли страдала чем та,
чем ваша другая, разлучница? Как же вы видели и допустили? Как?
- Да... ведь я и не допускал... - пробормотал несчастный князь.
- Как не допускали?
- Я, ей богу, ничего не допускал. Я до сих пор не понимаю, как все это
сделалось... я - я побежал тогда за Аглаей Ивановной, а Настасья Филипповна
упала в обморок; а потом меня все не пускают до сих пор к Аглае Ивановне.
- Все равно! Вы должны были бежать за Аглаей, хотя бы другая и в
обмороке лежала!
- Да... да, я должен был... она ведь умерла бы! Она бы убила себя, вы
ее не знаете, и... все равно, я бы все рассказал потом Аглае Ивановне и...
Видите, Евгений Павлович, я вижу, что вы, кажется, всего не знаете. Скажите,
зачем меня не пускают к Аглае Ивановне? Я бы ей все объяснил. Видите: обе
они говорили тогда не про то, совсем не про то, потому так у них и вышло...
Я никак не могу вам этого объяснить; но я, может быть, и объяснил бы
Аглае... Ах, боже мой, боже мой! Вы говорите про ее лицо в ту минуту, как
она тогда выбежала... о, боже мой, я помню!.. Пойдемте, пойдемте! - потащил
он вдруг за рукав Евгения Павловича, торопливо вскакивая с места.
- Куда?
- Пойдемте к Аглае Ивановне, пойдемте сейчас!..
- Да ведь ее же в Павловске нет, я говорил, и зачем идти?
- Она поймет, она поймет! - бормотал князь, складывая в мольбе свои
руки: - она поймет, что все это не то, а совершенно, совершенно другое!
- Как совершенно другое? Ведь вот вы все-таки женитесь? Стало-быть
упорствуете... Женитесь вы или нет?
- Ну да... женюсь; да, женюсь!
- Так как же не то?
- О, нет, не то, не то! Это, это все равно что я женюсь, это ничего!
- Как все равно и ничего? Не пустяки же ведь и это? Вы женитесь на
любимой женщине, чтобы составить ее счастье, а Аглая Ивановна это видит и
знает, так как же все равно?
- Счастье? О, нет! Я так только просто женюсь; она хочет; да и что в
том, что я женюсь: я... Ну, да это все равно! Только она непременно умерла
бы. Я вижу теперь что этот брак с Рогожиным был сумасшествие! Я теперь все
понял, чего прежде не понимал, и видите: когда они обе стояли тогда одна
против другой, то я тогда лица Настасьи Филипповны не мог вынести... Вы не
знаете, Евгений Павлович (понизил он голос таинственно), я этого никому не
говорил, никогда, даже Аглае, но я не могу лица Настасьи Филипповны
выносить... Вы давеча правду говорили про этот, тогдашний вечер у Настасьи
Филипповны; но тут было еще одно, что вы пропустили, потому что не знаете: я
смотрел на ее лицо! Я еще утром, на портрете, не мог его вынести... Вот у
Веры, у Лебедевой, совсем другие глаза; я... я боюсь ее лица! - прибавил он
с чрезвычайным страхом.
- Боитесь?
- Да; она - сумасшедшая! - прошептал он бледнея.
- Вы наверно это знаете? - спросил Евгений Павлович с чрезвычайным
любопытством.
- Да, нав
обманули божественную девушку, уверив, что любили ее?
- Да, да, вы правы, ах, я чувствую, что я виноват! - проговорил князь в
невыразимой тоске.
- Да разве этого довольно? - вскричал Евгений Павлович в негодовании: -
разве достаточно только вскричать: "ах, я виноват!" Виноваты, а сами
упорствуете! И где у вас сердце было тогда, ваше "христианское"-то сердце!
Ведь вы видели же ее лицо в ту минуту: что она, меньше ли страдала чем та,
чем ваша другая, разлучница? Как же вы видели и допустили? Как?
- Да... ведь я и не допускал... - пробормотал несчастный князь.
- Как не допускали?
- Я, ей богу, ничего не допускал. Я до сих пор не понимаю, как все это
сделалось... я - я побежал тогда за Аглаей Ивановной, а Настасья Филипповна
упала в обморок; а потом меня все не пускают до сих пор к Аглае Ивановне.
- Все равно! Вы должны были бежать за Аглаей, хотя бы другая и в
обмороке лежала!
- Да... да, я должен был... она ведь умерла бы! Она бы убила себя, вы
ее не знаете, и... все равно, я бы все рассказал потом Аглае Ивановне и...
Видите, Евгений Павлович, я вижу, что вы, кажется, всего не знаете. Скажите,
зачем меня не пускают к Аглае Ивановне? Я бы ей все объяснил. Видите: обе
они говорили тогда не про то, совсем не про то, потому так у них и вышло...
Я никак не могу вам этого объяснить; но я, может быть, и объяснил бы
Аглае... Ах, боже мой, боже мой! Вы говорите про ее лицо в ту минуту, как
она тогда выбежала... о, боже мой, я помню!.. Пойдемте, пойдемте! - потащил
он вдруг за рукав Евгения Павловича, торопливо вскакивая с места.
- Куда?
- Пойдемте к Аглае Ивановне, пойдемте сейчас!..
- Да ведь ее же в Павловске нет, я говорил, и зачем идти?
- Она поймет, она поймет! - бормотал князь, складывая в мольбе свои
руки: - она поймет, что все это не то, а совершенно, совершенно другое!
- Как совершенно другое? Ведь вот вы все-таки женитесь? Стало-быть
упорствуете... Женитесь вы или нет?
- Ну да... женюсь; да, женюсь!
- Так как же не то?
- О, нет, не то, не то! Это, это все равно что я женюсь, это ничего!
- Как все равно и ничего? Не пустяки же ведь и это? Вы женитесь на
любимой женщине, чтобы составить ее счастье, а Аглая Ивановна это видит и
знает, так как же все равно?
- Счастье? О, нет! Я так только просто женюсь; она хочет; да и что в
том, что я женюсь: я... Ну, да это все равно! Только она непременно умерла
бы. Я вижу теперь что этот брак с Рогожиным был сумасшествие! Я теперь все
понял, чего прежде не понимал, и видите: когда они обе стояли тогда одна
против другой, то я тогда лица Настасьи Филипповны не мог вынести... Вы не
знаете, Евгений Павлович (понизил он голос таинственно), я этого никому не
говорил, никогда, даже Аглае, но я не могу лица Настасьи Филипповны
выносить... Вы давеча правду говорили про этот, тогдашний вечер у Настасьи
Филипповны; но тут было еще одно, что вы пропустили, потому что не знаете: я
смотрел на ее лицо! Я еще утром, на портрете, не мог его вынести... Вот у
Веры, у Лебедевой, совсем другие глаза; я... я боюсь ее лица! - прибавил он
с чрезвычайным страхом.
- Боитесь?
- Да; она - сумасшедшая! - прошептал он бледнея.
- Вы наверно это знаете? - спросил Евгений Павлович с чрезвычайным
любопытством.
- Да, нав