зволят дела.
Сам генерал останется. Переехали все теперь в Колмино, их имение, верстах в
двадцати от Петербурга, где поместительный господский дом. Белоконская еще
не уезжала в Москву и даже, кажется, нарочно осталась. Лизавета Прокофьевна
сильно настаивала на том, что нет возможности оставаться в Павловске после
всего происшедшего; он, Евгений Павлович, сообщал ей каждодневно о слухах по
городу. На Елагинской даче тоже на нашли возможным поселиться.
- Ну, да и в самом деле, - прибавил Евгений Павлович, - согласитесь
сами, можно ли выдержать... особенно зная все, что у вас здесь ежечасно
делается, в вашем доме, князь, и после ежедневных ваших посещений туда,
несмотря на отказы...
- Да, да, да, вы правы, я хотел видеть Аглаю Ивановну... - закачал
опять головою князь.
- Ах, милый князь, - воскликнул вдруг Евгений Павлович с одушевлением и
с грустью, - как могли вы тогда допустить... все, что произошло? Конечно,
конечно, все это было для вас так неожиданно... Я согласен, что вы должны
были потеряться и... не могли же вы остановить безумную девушку, это было не
в ваших силах! Но ведь должны же вы были понять, до какой степени серьезно и
сильно эта девушка... к вам относилась. Она не захотела делиться с другой, и
вы... и вы могли покинуть и разбить такое сокровище!
- Да, да, вы правы; да, я виноват, - заговорил опять князь в ужасной
тоске, - и знаете: ведь она одна, одна только Аглая смотрела на Настасью
Филипповну... Остальные никто ведь так не смотрели.
- Да тем-то и возмутительно все это, что тут и серьезного не было
ничего! - вскричал Евгений Павлович, решительно увлекаясь. - Простите меня,
князь, но... я... я думал об этом, князь; я много передумал; я знаю все, что
происходило прежде, я знаю все, что было полгода назад, все, и - все это
было не серьезно! Все это было одно только головное увлечение, картина,
фантазия, дым, и только одна испуганная ревность совершенно-неопытной
девушки могла принять это за что-то серьезное!..
Тут Евгений Павлович, уже совершенно без церемонии, дал волю всему
своему негодованию. Разумно и ясно, и, повторяем, с чрезвычайною даже
психологией, развернул он пред князем картину всех бывших собственных
отношений князя к Настасье Филипповне. Евгений Павлович и всегда владел
даром слова; теперь же достиг даже красноречия. "С самого начала",
провозгласил он, "началось у вас ложью; что ложью началось, то ложью и
должно было кончиться; это закон природы. Я не согласен, и даже в
негодовании, когда вас, - ну там кто-нибудь, - называют идиотом; вы слишком
умны для такого названия; но вы и настолько странны, чтобы не быть как все
люди: согласитесь сами. Я решил, что фундамент всего происшедшего
составился, во-первых, из вашей, так сказать, врожденной неопытности
(заметьте, князь, это слово: "врожденной"), потом из необычайного вашего
простодушия; далее, из феноменального отсутствия чувства меры (в чем вы
несколько раз уже сознавались сами) - и, наконец, из огромной, наплывной
массы головных убеждений, которые вы, со всею необычайною честностью вашею,
принимаете до сих пор за убеждения истинные, природные и непосредственные!
Согласитесь сами, князь, что в ваши отношения к Настасье Филипповне с самого
начала легло нечто условно-демократическое (я выражаюсь для краткости), так
сказать, обаяние "жен
Сам генерал останется. Переехали все теперь в Колмино, их имение, верстах в
двадцати от Петербурга, где поместительный господский дом. Белоконская еще
не уезжала в Москву и даже, кажется, нарочно осталась. Лизавета Прокофьевна
сильно настаивала на том, что нет возможности оставаться в Павловске после
всего происшедшего; он, Евгений Павлович, сообщал ей каждодневно о слухах по
городу. На Елагинской даче тоже на нашли возможным поселиться.
- Ну, да и в самом деле, - прибавил Евгений Павлович, - согласитесь
сами, можно ли выдержать... особенно зная все, что у вас здесь ежечасно
делается, в вашем доме, князь, и после ежедневных ваших посещений туда,
несмотря на отказы...
- Да, да, да, вы правы, я хотел видеть Аглаю Ивановну... - закачал
опять головою князь.
- Ах, милый князь, - воскликнул вдруг Евгений Павлович с одушевлением и
с грустью, - как могли вы тогда допустить... все, что произошло? Конечно,
конечно, все это было для вас так неожиданно... Я согласен, что вы должны
были потеряться и... не могли же вы остановить безумную девушку, это было не
в ваших силах! Но ведь должны же вы были понять, до какой степени серьезно и
сильно эта девушка... к вам относилась. Она не захотела делиться с другой, и
вы... и вы могли покинуть и разбить такое сокровище!
- Да, да, вы правы; да, я виноват, - заговорил опять князь в ужасной
тоске, - и знаете: ведь она одна, одна только Аглая смотрела на Настасью
Филипповну... Остальные никто ведь так не смотрели.
- Да тем-то и возмутительно все это, что тут и серьезного не было
ничего! - вскричал Евгений Павлович, решительно увлекаясь. - Простите меня,
князь, но... я... я думал об этом, князь; я много передумал; я знаю все, что
происходило прежде, я знаю все, что было полгода назад, все, и - все это
было не серьезно! Все это было одно только головное увлечение, картина,
фантазия, дым, и только одна испуганная ревность совершенно-неопытной
девушки могла принять это за что-то серьезное!..
Тут Евгений Павлович, уже совершенно без церемонии, дал волю всему
своему негодованию. Разумно и ясно, и, повторяем, с чрезвычайною даже
психологией, развернул он пред князем картину всех бывших собственных
отношений князя к Настасье Филипповне. Евгений Павлович и всегда владел
даром слова; теперь же достиг даже красноречия. "С самого начала",
провозгласил он, "началось у вас ложью; что ложью началось, то ложью и
должно было кончиться; это закон природы. Я не согласен, и даже в
негодовании, когда вас, - ну там кто-нибудь, - называют идиотом; вы слишком
умны для такого названия; но вы и настолько странны, чтобы не быть как все
люди: согласитесь сами. Я решил, что фундамент всего происшедшего
составился, во-первых, из вашей, так сказать, врожденной неопытности
(заметьте, князь, это слово: "врожденной"), потом из необычайного вашего
простодушия; далее, из феноменального отсутствия чувства меры (в чем вы
несколько раз уже сознавались сами) - и, наконец, из огромной, наплывной
массы головных убеждений, которые вы, со всею необычайною честностью вашею,
принимаете до сих пор за убеждения истинные, природные и непосредственные!
Согласитесь сами, князь, что в ваши отношения к Настасье Филипповне с самого
начала легло нечто условно-демократическое (я выражаюсь для краткости), так
сказать, обаяние "жен