тели. Этот анекдот дошел до князя чрез
Ипполита, на другой день. Уже не встававший с постели Ипполит нарочно послал
за князем, чтобы передать ему это известие. Как дошел до Ипполита этот слух,
нам неизвестно, но когда и князь услышал о свечке и о пальце, то рассмеялся
так, что даже удивил Ипполита; потом вдруг задрожал и залился слезами...
Вообще он был в эти дни в большом беспокойстве и в необыкновенном смущении,
неопределенном и мучительном. Ипполит утверждал прямо, что находит его не в
своем уме; но этого еще никак нельзя было сказать утвердительно.
Представляя все эти факты и отказываясь их объяснить, мы вовсе не
желаем оправдать нашего героя в глазах наших читателей. Мало того, мы вполне
готовы разделить и самое негодование, которое он возбудил к себе даже в
друзьях своих. Даже Вера Лебедева некоторое время негодовала на него; даже
Коля негодовал; негодовал даже Келлер, до того времени как выбран был в
шафера, не говоря уже о самом Лебедеве, который даже начал интриговать
против князя, и тоже от негодования, и даже весьма искреннего. Но об этом мы
скажем после. Вообще же мы вполне и в высшей степени сочувствуем некоторым,
весьма сильным и даже глубоким по своей психологии словам Евгения Павловича,
которые тот прямо и без церемонии высказал князю, в дружеском разговоре, на
шестой или на седьмой день после события у Настасьи Филипповны. Заметим
кстати, что не только сами Епанчины, но и все принадлежавшие прямо или
косвенно к дому Епанчиных нашли нужным совершенно порвать с князем всякие
отношения. Князь Щ., например, даже отвернулся, встретив князя, и не отдал
ему поклона. Но Евгений Павлович не побоялся скомпрометировать себя, посетив
князя, несмотря на то, что опять стал бывать у Епанчиных каждый день и был
принят даже с видимым усилением радушия. Он пришел к князю ровно на другой
день после выезда всех Епанчиных из Павловска. Входя, он уже знал обо всех
распространившихся в публике слухах, даже, может, и сам им отчасти
способствовал. Князь ему ужасно обрадовался и тотчас же заговорил об
Епанчиных; такое простодушное и прямое начало совершенно развязало и Евгения
Павловича, так что и он без обиняков приступил прямо к делу.
Князь еще и не знал, что Епанчины выехали; он был поражен, побледнел;
но чрез минуту покачал головой, в смущении и в раздумьи, и сознался, что
"так и должно было быть"; затем быстро осведомился "куда же выехали?"
Евгений Павлович между тем пристально его наблюдал, и все это, то-есть
быстрота вопросов, простодушие их, смущение и в то же время какая-то
странная откровенность, беспокойство и возбуждение, - все это не мало
удивило его. Он, впрочем, любезно и подробно сообщил обо всем князю: тот
многого еще не знал, и это был первый вестник из дома. Он подтвердил, что
Аглая действительно была больна и трое суток почти напролет не спала все
ночи, в жару; что теперь ей легче, и она вне всякой опасности, но в
положении нервном, истерическом... "Хорошо еще, что в доме полнейший мир! О
прошедшем стараются не намекать даже и промежду себя, не только при Аглае.
Родители уже переговорили между собой о путешествии за границу, осенью,
тотчас после свадьбы Аделаиды; Аглая молча приняла первые заговаривания об
этом". Он, Евгений Павлович, тоже, может быть, за границу поедет. Даже князь
Щ., может быть, соберется, месяца на два, с Аделаидой, если по
Ипполита, на другой день. Уже не встававший с постели Ипполит нарочно послал
за князем, чтобы передать ему это известие. Как дошел до Ипполита этот слух,
нам неизвестно, но когда и князь услышал о свечке и о пальце, то рассмеялся
так, что даже удивил Ипполита; потом вдруг задрожал и залился слезами...
Вообще он был в эти дни в большом беспокойстве и в необыкновенном смущении,
неопределенном и мучительном. Ипполит утверждал прямо, что находит его не в
своем уме; но этого еще никак нельзя было сказать утвердительно.
Представляя все эти факты и отказываясь их объяснить, мы вовсе не
желаем оправдать нашего героя в глазах наших читателей. Мало того, мы вполне
готовы разделить и самое негодование, которое он возбудил к себе даже в
друзьях своих. Даже Вера Лебедева некоторое время негодовала на него; даже
Коля негодовал; негодовал даже Келлер, до того времени как выбран был в
шафера, не говоря уже о самом Лебедеве, который даже начал интриговать
против князя, и тоже от негодования, и даже весьма искреннего. Но об этом мы
скажем после. Вообще же мы вполне и в высшей степени сочувствуем некоторым,
весьма сильным и даже глубоким по своей психологии словам Евгения Павловича,
которые тот прямо и без церемонии высказал князю, в дружеском разговоре, на
шестой или на седьмой день после события у Настасьи Филипповны. Заметим
кстати, что не только сами Епанчины, но и все принадлежавшие прямо или
косвенно к дому Епанчиных нашли нужным совершенно порвать с князем всякие
отношения. Князь Щ., например, даже отвернулся, встретив князя, и не отдал
ему поклона. Но Евгений Павлович не побоялся скомпрометировать себя, посетив
князя, несмотря на то, что опять стал бывать у Епанчиных каждый день и был
принят даже с видимым усилением радушия. Он пришел к князю ровно на другой
день после выезда всех Епанчиных из Павловска. Входя, он уже знал обо всех
распространившихся в публике слухах, даже, может, и сам им отчасти
способствовал. Князь ему ужасно обрадовался и тотчас же заговорил об
Епанчиных; такое простодушное и прямое начало совершенно развязало и Евгения
Павловича, так что и он без обиняков приступил прямо к делу.
Князь еще и не знал, что Епанчины выехали; он был поражен, побледнел;
но чрез минуту покачал головой, в смущении и в раздумьи, и сознался, что
"так и должно было быть"; затем быстро осведомился "куда же выехали?"
Евгений Павлович между тем пристально его наблюдал, и все это, то-есть
быстрота вопросов, простодушие их, смущение и в то же время какая-то
странная откровенность, беспокойство и возбуждение, - все это не мало
удивило его. Он, впрочем, любезно и подробно сообщил обо всем князю: тот
многого еще не знал, и это был первый вестник из дома. Он подтвердил, что
Аглая действительно была больна и трое суток почти напролет не спала все
ночи, в жару; что теперь ей легче, и она вне всякой опасности, но в
положении нервном, истерическом... "Хорошо еще, что в доме полнейший мир! О
прошедшем стараются не намекать даже и промежду себя, не только при Аглае.
Родители уже переговорили между собой о путешествии за границу, осенью,
тотчас после свадьбы Аделаиды; Аглая молча приняла первые заговаривания об
этом". Он, Евгений Павлович, тоже, может быть, за границу поедет. Даже князь
Щ., может быть, соберется, месяца на два, с Аделаидой, если по