о узнал,
что Настасья Филипповна вошла в какие-то неопределенные и секретные от всех
сношения с девицами Епанчиными, - слух совершенно невероятный. Зато другому
слуху он невольно верил и боялся его до кошмара: он слышал за верное, что
Настасья Филипповна будто бы в высшей степени знает, что Ганя женится только
на деньгах, что у Гани душа черная, алчная, нетерпеливая, завистливая и
необъятно, непропорционально ни с чем самолюбивая; что Ганя хотя и
действительно страстно добивался победы над Настасьей Филипповной прежде, но
когда оба друга решились эксплуатировать эту страсть, начинавшуюся с обеих
сторон, в свою пользу, и купить Ганю продажей ему Настасьи Филипповны в
законные жены, то он возненавидел ее как свой кошмар. В его душе будто бы
странно сошлись страсть и ненависть, и он хотя и дал наконец, после
мучительных колебаний, согласие жениться на "скверной женщине", но сам
поклялся в душе горько отмстить ей за это и "доехать" ее потом, как он будто
бы сам выразился. Все это Настасья Филипповна будто бы знала и что-то втайне
готовила. Тоцкий до того было уже струсил, что даже и Епанчину перестал
сообщать о своих беспокойствах; но бывали мгновения, что он как слабый
человек, решительно вновь ободрялся и быстро воскресал духом: он ободрился,
например, чрезвычайно, когда Настасья Филипповна дала, наконец, слово обоим
друзьям что вечером, в день своего рождения, скажет последнее слово. Зато
самый странный и самый невероятный слух, касавшийся самого уважаемого Ивана
Федоровича, увы! все более и более оказывался верным.
Тут с первого взгляда все казалось чистейшею дичью. Трудно было
поверить, что будто бы Иван Федорович, на старости своих почтенных лет, при
своем превосходном уме и положительном знании жизни и пр. и пр., соблазнился
сам Настасьей Филипповной, - но так будто бы, до такой будто бы степени, что
этот каприз почти походил на страсть. На что он надеялся в этом случае -
трудно себе и представить может быть, даже на содействие самого Гани.
Тоцкому подозревалось по крайней мере что-то в этом роде, подозревалось
существование какого-то почти безмолвного договора, основанного на взаимном
проникновении, между генералом и Ганей. Впрочем, известно, что человек,
слишком увлекшийся страстью, особенно если он в летах, совершенно слепнет и
готов подозревать надежду там, где вовсе ее и нет; мало того, теряет
рассудок и действует как глупый ребенок, хотя бы и был семи пядей во лбу.
Известно было, что генерал приготовил ко дню рождения Настасьи Филипповны от
себя в подарок удивительный жемчуг, стоивший огромной суммы, и подарком этим
очень интересовался, хотя и знал, что Настасья Филипповна женщина
бескорыстная. Накануне дня рождения Настасьи Филипповны он был как в
лихорадке, хотя и ловко скрывал себя. Об этом-то именно жемчуге и прослышала
генеральша Епанчина. Правда, Лизавета Прокофьевна уже с давних пор начала
испытывать ветреность своего супруга, даже отчасти привыкла к ней; но ведь
невозможно же было пропустить такой случай: слух о жемчуге чрезвычайно
интересовал ее. Генерал выследил это заблаговременно; еще накануне были
сказаны иные словечки; он предчувствовал объяснение капитальное и боялся
его. Вот почему ему ужасно не хотелось в то утро, с которого мы начали
рассказ, идти завтракать в недра семейства. Еще до князя он положил
от
что Настасья Филипповна вошла в какие-то неопределенные и секретные от всех
сношения с девицами Епанчиными, - слух совершенно невероятный. Зато другому
слуху он невольно верил и боялся его до кошмара: он слышал за верное, что
Настасья Филипповна будто бы в высшей степени знает, что Ганя женится только
на деньгах, что у Гани душа черная, алчная, нетерпеливая, завистливая и
необъятно, непропорционально ни с чем самолюбивая; что Ганя хотя и
действительно страстно добивался победы над Настасьей Филипповной прежде, но
когда оба друга решились эксплуатировать эту страсть, начинавшуюся с обеих
сторон, в свою пользу, и купить Ганю продажей ему Настасьи Филипповны в
законные жены, то он возненавидел ее как свой кошмар. В его душе будто бы
странно сошлись страсть и ненависть, и он хотя и дал наконец, после
мучительных колебаний, согласие жениться на "скверной женщине", но сам
поклялся в душе горько отмстить ей за это и "доехать" ее потом, как он будто
бы сам выразился. Все это Настасья Филипповна будто бы знала и что-то втайне
готовила. Тоцкий до того было уже струсил, что даже и Епанчину перестал
сообщать о своих беспокойствах; но бывали мгновения, что он как слабый
человек, решительно вновь ободрялся и быстро воскресал духом: он ободрился,
например, чрезвычайно, когда Настасья Филипповна дала, наконец, слово обоим
друзьям что вечером, в день своего рождения, скажет последнее слово. Зато
самый странный и самый невероятный слух, касавшийся самого уважаемого Ивана
Федоровича, увы! все более и более оказывался верным.
Тут с первого взгляда все казалось чистейшею дичью. Трудно было
поверить, что будто бы Иван Федорович, на старости своих почтенных лет, при
своем превосходном уме и положительном знании жизни и пр. и пр., соблазнился
сам Настасьей Филипповной, - но так будто бы, до такой будто бы степени, что
этот каприз почти походил на страсть. На что он надеялся в этом случае -
трудно себе и представить может быть, даже на содействие самого Гани.
Тоцкому подозревалось по крайней мере что-то в этом роде, подозревалось
существование какого-то почти безмолвного договора, основанного на взаимном
проникновении, между генералом и Ганей. Впрочем, известно, что человек,
слишком увлекшийся страстью, особенно если он в летах, совершенно слепнет и
готов подозревать надежду там, где вовсе ее и нет; мало того, теряет
рассудок и действует как глупый ребенок, хотя бы и был семи пядей во лбу.
Известно было, что генерал приготовил ко дню рождения Настасьи Филипповны от
себя в подарок удивительный жемчуг, стоивший огромной суммы, и подарком этим
очень интересовался, хотя и знал, что Настасья Филипповна женщина
бескорыстная. Накануне дня рождения Настасьи Филипповны он был как в
лихорадке, хотя и ловко скрывал себя. Об этом-то именно жемчуге и прослышала
генеральша Епанчина. Правда, Лизавета Прокофьевна уже с давних пор начала
испытывать ветреность своего супруга, даже отчасти привыкла к ней; но ведь
невозможно же было пропустить такой случай: слух о жемчуге чрезвычайно
интересовал ее. Генерал выследил это заблаговременно; еще накануне были
сказаны иные словечки; он предчувствовал объяснение капитальное и боялся
его. Вот почему ему ужасно не хотелось в то утро, с которого мы начали
рассказ, идти завтракать в недра семейства. Еще до князя он положил
от