наете его дела хоть отчасти? Мне кажется, что с
этой точки зрения лучше взглянуть. Он еще успеет перемениться; ему много
жить, а жизнь богата... а впрочем... впрочем, - потерялся вдруг князь, -
насчет подкопов... я даже и не понимаю, про что вы говорите; оставим лучше
этот разговор, Ипполит.
- Оставим до времени; к тому же ведь нельзя и без благородства, с
вашей-то стороны. Да, князь, вам нужно самому пальцем пощупать, чтоб опять
не поверить, ха-ха! А очень вы меня презираете теперь, как вы думаете?
- За что? За то, что вы больше нас страдали и страдаете?
- Нет, а за то, что недостоин своего страдания.
- Кто мог страдать больше, стало быть, и достоин страдать больше. Аглая
Ивановна, когда прочла вашу исповедь, хотела вас видеть, но...
- Откладывает... ей нельзя, понимаю, понимаю... - перебил Ипполит, -
как бы стараясь поскорее отклонить разговор. - Кстати, говорят, вы сами
читали ей всю эту галиматью вслух; подлинно, в бреду написано и... сделано.
И не понимаю, до какой степени надо быть, - не скажу жестоким (это для меня
унизительно), но детски-тщеславным и мстительным, чтоб укорять меня этою
исповедью и употреблять ее против меня же, как оружие! Не беспокойтесь, я не
на ваш счет говорю...
- Но мне жаль, что вы отказываетесь от этой тетрадки, Ипполит, она
искрення, и знаете, что даже самые смешные стороны ее, а их много (Ипполит
сильно поморщился), искуплены страданием, потому что признаваться в них было
тоже страдание и... может быть, большое мужество. Мысль вас подвигшая имела
непременно благородное основание, что бы там ни казалось. Чем далее, тем
яснее я это вижу, клянусь вам. Я вас не сужу, я говорю, чтобы высказаться, и
мне жаль, что я тогда молчал...
Ипполит вспыхнул. У него было мелькнула мысль, что князь притворяется и
ловит его; но вглядевшись в лицо его, он не мог не поверить его искренности;
лицо его прояснилось.
- А вот все-таки умирать! - проговорил он, чуть не прибавив: "такому
человеку как я!" - И вообразите, как меня допекает ваш Ганечка; он выдумал,
в виде возражения, что, может быть, из тех, кто тогда слушал мою тетрадку,
трое, четверо умрут, пожалуй, раньше меня! Каково! Он думает, что это мне
утешение, ха-ха! Во-первых, еще не умерли; да если бы даже эти люди и
перемерли, то какое же мне в этом утешение, согласитесь сами! Он по себе
судит; впрочем, он еще дальше пошел, он теперь просто ругается, говорит, что
порядочный человек умирает в таком случае молча, и что во всем этом с моей
стороны был один только эгоизм! Каково! Нет, каков эгоизм с его-то стороны!
Какова утонченность или, лучше сказать, какова в то же время воловья
грубость их эгоизма, которого они все-таки никак не могут заметить в себе!..
Читали вы, князь, про одну смерть, одного Степана Глебова, в восемнадцатом
столетии? Я случайно вчера прочел...
- Какого Степана Глебова?
- Был посажен на кол при Петре.
- Ах, боже мой, знаю! Просидел пятнадцать часов на коле, в мороз, в
шубе, и умер с чрезвычайным великодушием; как же, читал... а что?
- Дает же бог такие смерти людям, а нам таки нет! Вы, может быть,
думаете, что я не способен умереть так, как Глебов?
- О, совсем нет, - сконфузился князь, - я хотел только сказать, что
вы... то-есть не то что вы не походили бы на Глебова, но... что вы... что вы
скорее были бы тогда...
- Угадываю: Остерманом,
этой точки зрения лучше взглянуть. Он еще успеет перемениться; ему много
жить, а жизнь богата... а впрочем... впрочем, - потерялся вдруг князь, -
насчет подкопов... я даже и не понимаю, про что вы говорите; оставим лучше
этот разговор, Ипполит.
- Оставим до времени; к тому же ведь нельзя и без благородства, с
вашей-то стороны. Да, князь, вам нужно самому пальцем пощупать, чтоб опять
не поверить, ха-ха! А очень вы меня презираете теперь, как вы думаете?
- За что? За то, что вы больше нас страдали и страдаете?
- Нет, а за то, что недостоин своего страдания.
- Кто мог страдать больше, стало быть, и достоин страдать больше. Аглая
Ивановна, когда прочла вашу исповедь, хотела вас видеть, но...
- Откладывает... ей нельзя, понимаю, понимаю... - перебил Ипполит, -
как бы стараясь поскорее отклонить разговор. - Кстати, говорят, вы сами
читали ей всю эту галиматью вслух; подлинно, в бреду написано и... сделано.
И не понимаю, до какой степени надо быть, - не скажу жестоким (это для меня
унизительно), но детски-тщеславным и мстительным, чтоб укорять меня этою
исповедью и употреблять ее против меня же, как оружие! Не беспокойтесь, я не
на ваш счет говорю...
- Но мне жаль, что вы отказываетесь от этой тетрадки, Ипполит, она
искрення, и знаете, что даже самые смешные стороны ее, а их много (Ипполит
сильно поморщился), искуплены страданием, потому что признаваться в них было
тоже страдание и... может быть, большое мужество. Мысль вас подвигшая имела
непременно благородное основание, что бы там ни казалось. Чем далее, тем
яснее я это вижу, клянусь вам. Я вас не сужу, я говорю, чтобы высказаться, и
мне жаль, что я тогда молчал...
Ипполит вспыхнул. У него было мелькнула мысль, что князь притворяется и
ловит его; но вглядевшись в лицо его, он не мог не поверить его искренности;
лицо его прояснилось.
- А вот все-таки умирать! - проговорил он, чуть не прибавив: "такому
человеку как я!" - И вообразите, как меня допекает ваш Ганечка; он выдумал,
в виде возражения, что, может быть, из тех, кто тогда слушал мою тетрадку,
трое, четверо умрут, пожалуй, раньше меня! Каково! Он думает, что это мне
утешение, ха-ха! Во-первых, еще не умерли; да если бы даже эти люди и
перемерли, то какое же мне в этом утешение, согласитесь сами! Он по себе
судит; впрочем, он еще дальше пошел, он теперь просто ругается, говорит, что
порядочный человек умирает в таком случае молча, и что во всем этом с моей
стороны был один только эгоизм! Каково! Нет, каков эгоизм с его-то стороны!
Какова утонченность или, лучше сказать, какова в то же время воловья
грубость их эгоизма, которого они все-таки никак не могут заметить в себе!..
Читали вы, князь, про одну смерть, одного Степана Глебова, в восемнадцатом
столетии? Я случайно вчера прочел...
- Какого Степана Глебова?
- Был посажен на кол при Петре.
- Ах, боже мой, знаю! Просидел пятнадцать часов на коле, в мороз, в
шубе, и умер с чрезвычайным великодушием; как же, читал... а что?
- Дает же бог такие смерти людям, а нам таки нет! Вы, может быть,
думаете, что я не способен умереть так, как Глебов?
- О, совсем нет, - сконфузился князь, - я хотел только сказать, что
вы... то-есть не то что вы не походили бы на Глебова, но... что вы... что вы
скорее были бы тогда...
- Угадываю: Остерманом,