- Именно.
- У меня... у меня теперь сто тридцать пять тысяч, - пробормотал князь,
закрасневшись.
- Только-то? - громко и откровенно удивилась Аглая, нисколько не
краснея: - впрочем, ничего; особенно если с экономией... Намерены служить?
- Я хотел держать экзамен на домашнего учителя...
- Очень кстати; конечно, это увеличит наши средства. Полагаете вы быть
камер-юнкером?
- Камер-юнкером? Я никак этого не воображал, но... Но тут не утерпели
обе сестры и прыснули со смеху. Аделаида давно уже заметила в
подергивающихся чертах лица Аглаи признаки быстрого и неудержимого смеха,
который она сдерживала покамест изо всей силы. Аглая грозно было посмотрела
на рассмеявшихся сестер, но и секунды сама не выдержала, и залилась самым
сумасшедшим, почти истерическим хохотом; наконец вскочила и выбежала из
комнаты.
- Я так и знала, что один только смех и больше ничего! - вскричала
Аделаида: - с самого начала, с ежа.
- Нет, вот этого уж не позволю, не позволю! - вскипела вдруг гневом
Лизавета Прокофьевна и быстро устремилась вслед за Аглаей. За нею тотчас же
побежали и сестры. В комнате остались князь и отец семейства.
- Это, это... мог ты вообразить что-нибудь подобное. Лев Николаич? -
резко вскричал генерал, видимо, сам не понимая, что хочет сказать; - нет,
серьезно, серьезно говоря?
- Я вижу, что Аглая Ивановна надо мной смеялась, - грустно ответил
князь.
- Подожди, брат; я пойду, а ты подожди... потому... объясни мне хоть
ты, Лев Николаич, хоть ты: как все это случилось, и что все это означает, во
всем, так сказать, его целом? Согласись, брат, сам, - я отец; все-таки ведь
отец же, потому я ничего не понимаю; так хоть ты-то объясни!
- Я люблю Аглаю Ивановну; она это знает и... давно кажется, знает.
Генерал вскинул плечами.
- Странно, странно... и очень любишь?
- Очень люблю.
- Странно, странно это мне все. То-есть такой сюрприз и удар, что...
Видишь ли, милый, я не насчет состояния (хоть и ожидал, что у тебя
побольше), но... мне счастье дочери... наконец... способен ли ты, так
сказать, составить это... счастье-то? И... и... что это: шутка или правда с
ее-то стороны? То-есть не с твоей, а с ее стороны?
Из-за дверей раздался голосок Александры Ивановны; звали папашу.
- Подожди, брат, подожди! Подожди и обдумай, а я сейчас... - проговорил
он второпях, и почти испуганно устремился на зов Александры.
Он застал супругу и дочку в объятиях одну у другой и обливавших друг
друга слезами. Это были слезы счастья, умиления и примирения. Аглая целовала
у матери руки, щеки, губы; обе горячо прижимались друг ко дружке.
- Ну, вот, погляди на нее, Иван Федорыч, вот она вся теперь! - сказала
Лизавета Прокофьевна.
Аглая отвернула свое счастливое и заплаканное личико от мамашиной
груди, взглянула на папашу, громко рассмеялась, прыгнула к нему, крепко
обняла его и несколько раз поцеловала. Затем опять бросилась к мамаше и
совсем уже спряталась лицом на ее груди, чтоб уж никто не видал, и тотчас
опять заплакала. Лизавета Прокофьевна прикрыла ее концом своей шали.
- Ну, что же, что же ты с нами-то делаешь, жестокая ты девочка, после
этого, вот что! - проговорила она, но уже радостно, точно ей дышать стало
вдруг легче.
- Жестокая! да, жестокая! - подхватила вдруг Аглая. - Дрянная!
Избалованная!
- У меня... у меня теперь сто тридцать пять тысяч, - пробормотал князь,
закрасневшись.
- Только-то? - громко и откровенно удивилась Аглая, нисколько не
краснея: - впрочем, ничего; особенно если с экономией... Намерены служить?
- Я хотел держать экзамен на домашнего учителя...
- Очень кстати; конечно, это увеличит наши средства. Полагаете вы быть
камер-юнкером?
- Камер-юнкером? Я никак этого не воображал, но... Но тут не утерпели
обе сестры и прыснули со смеху. Аделаида давно уже заметила в
подергивающихся чертах лица Аглаи признаки быстрого и неудержимого смеха,
который она сдерживала покамест изо всей силы. Аглая грозно было посмотрела
на рассмеявшихся сестер, но и секунды сама не выдержала, и залилась самым
сумасшедшим, почти истерическим хохотом; наконец вскочила и выбежала из
комнаты.
- Я так и знала, что один только смех и больше ничего! - вскричала
Аделаида: - с самого начала, с ежа.
- Нет, вот этого уж не позволю, не позволю! - вскипела вдруг гневом
Лизавета Прокофьевна и быстро устремилась вслед за Аглаей. За нею тотчас же
побежали и сестры. В комнате остались князь и отец семейства.
- Это, это... мог ты вообразить что-нибудь подобное. Лев Николаич? -
резко вскричал генерал, видимо, сам не понимая, что хочет сказать; - нет,
серьезно, серьезно говоря?
- Я вижу, что Аглая Ивановна надо мной смеялась, - грустно ответил
князь.
- Подожди, брат; я пойду, а ты подожди... потому... объясни мне хоть
ты, Лев Николаич, хоть ты: как все это случилось, и что все это означает, во
всем, так сказать, его целом? Согласись, брат, сам, - я отец; все-таки ведь
отец же, потому я ничего не понимаю; так хоть ты-то объясни!
- Я люблю Аглаю Ивановну; она это знает и... давно кажется, знает.
Генерал вскинул плечами.
- Странно, странно... и очень любишь?
- Очень люблю.
- Странно, странно это мне все. То-есть такой сюрприз и удар, что...
Видишь ли, милый, я не насчет состояния (хоть и ожидал, что у тебя
побольше), но... мне счастье дочери... наконец... способен ли ты, так
сказать, составить это... счастье-то? И... и... что это: шутка или правда с
ее-то стороны? То-есть не с твоей, а с ее стороны?
Из-за дверей раздался голосок Александры Ивановны; звали папашу.
- Подожди, брат, подожди! Подожди и обдумай, а я сейчас... - проговорил
он второпях, и почти испуганно устремился на зов Александры.
Он застал супругу и дочку в объятиях одну у другой и обливавших друг
друга слезами. Это были слезы счастья, умиления и примирения. Аглая целовала
у матери руки, щеки, губы; обе горячо прижимались друг ко дружке.
- Ну, вот, погляди на нее, Иван Федорыч, вот она вся теперь! - сказала
Лизавета Прокофьевна.
Аглая отвернула свое счастливое и заплаканное личико от мамашиной
груди, взглянула на папашу, громко рассмеялась, прыгнула к нему, крепко
обняла его и несколько раз поцеловала. Затем опять бросилась к мамаше и
совсем уже спряталась лицом на ее груди, чтоб уж никто не видал, и тотчас
опять заплакала. Лизавета Прокофьевна прикрыла ее концом своей шали.
- Ну, что же, что же ты с нами-то делаешь, жестокая ты девочка, после
этого, вот что! - проговорила она, но уже радостно, точно ей дышать стало
вдруг легче.
- Жестокая! да, жестокая! - подхватила вдруг Аглая. - Дрянная!
Избалованная!