степени
дураками, что мы и сами не понимаем до какой степени наше дело не
юридическое, и что если разбирать юридически, то мы и одного целкового с вас
не имеем права потребовать по закону? Но мы именно понимаем, что если тут
нет права юридического, то зато есть право человеческое, натуральное; право
здравого смысла и голос совести, и пусть это право наше не записано ни в
каком гнилом человеческом кодексе, но благородный и честный человек, то-есть
все равно что здравомыслящий человек, обязан оставаться благородным и
честным человеком даже и в тех пунктах, которые не записаны в кодексах.
Потому-то мы и вошли сюда, не боясь, что нас сбросят с крыльца (как вы
угрожали сейчас) за то только, что мы не просим, а требуем, и за неприличие
визита в такой поздний час (хотя мы пришли и не в поздний час, а вы же нас в
лакейской прождать заставили), потому-то, говорю, и пришли, ничего не боясь,
что предположили в вас именно человека с здравым смыслом, то-есть с честью и
совестью. Да, это правда, мы вошли не смиренно, не как прихлебатели и
искатели ваши, а подняв голову, как свободные люди, и отнюдь не с просьбой,
а с свободным и гордым требованием (слышите, не с просьбой, а требованием,
зарубите себе это!). Мы с достоинством и прямо ставим пред вами вопрос:
признаете ли вы себя в деле Бурдовского правым или неправым? Признаете ли вы
себя облагодетельствованным и даже, может быть, спасенным от смерти
Павлищевым? Если признаете (что очевидно), то намерены ли вы, или находите
ли вы справедливым по совести, в свою очередь получив миллионы, вознаградить
нуждающегося сына Павлищева, хотя бы он и носил имя Бурдовского? Да или нет?
Если да, то-есть, другими словами, если в вас есть то, что вы называете на
языке вашем честью и совестью, и что мы точнее обозначаем названием здравого
смысла, то удовлетворите нас, и дело с концом. Удовлетворите без просьб и
без благодарностей с нашей стороны, не ждите их от нас, потому что вы
делаете не для нас, а для справедливости. Если же вы не захотите нас
удовлетворить, то-есть ответите: нет, то мы сейчас уходим, и дело
прекращается; вам же в глаза говорим, при всех ваших свидетелях, что вы
человек с умом грубым и с развитием низким; что называться впредь человеком
с частью и совестью вы не смеете и не имеете права, что это право вы слишком
дешево хотите купить. Я кончил. Я постановил вопрос. Гоните же теперь нас с
крыльца, если смеете. Вы можете это сделать, вы в силе. Но вспомните, что мы
все-таки требуем, а не просим. Требуем, а не просим!.. Племянник Лебедева,
очень разгорячившийся, остановился.
- Требуем, требуем, требуем, а не просим!.. - залепетал Бурдовский и
покраснел как рак.
После слов племянника Лебедева последовало некоторое всеобщее движение,
и поднялся даже ропот, хотя во всем обществе все видимо избегали вмешиваться
в дело, кроме разве одного только Лебедева, бывшего точно в лихорадке.
(Странное дело: Лебедев, очевидно, стоявший за князя, как будто ощущал
теперь некоторое удовольствие фамильной гордости после речи своего
племянника; по крайней мере с некоторым особенным видом довольства оглядел
всю публику.)
- По моему мнению, - начал князь довольно тихо, - по моему мнению, вы,
господин Докторенко, во всем том, что сказали сейчас, на половину совершенно
правы, даже я согласен, что на гораздо большую половину, и я бы
дураками, что мы и сами не понимаем до какой степени наше дело не
юридическое, и что если разбирать юридически, то мы и одного целкового с вас
не имеем права потребовать по закону? Но мы именно понимаем, что если тут
нет права юридического, то зато есть право человеческое, натуральное; право
здравого смысла и голос совести, и пусть это право наше не записано ни в
каком гнилом человеческом кодексе, но благородный и честный человек, то-есть
все равно что здравомыслящий человек, обязан оставаться благородным и
честным человеком даже и в тех пунктах, которые не записаны в кодексах.
Потому-то мы и вошли сюда, не боясь, что нас сбросят с крыльца (как вы
угрожали сейчас) за то только, что мы не просим, а требуем, и за неприличие
визита в такой поздний час (хотя мы пришли и не в поздний час, а вы же нас в
лакейской прождать заставили), потому-то, говорю, и пришли, ничего не боясь,
что предположили в вас именно человека с здравым смыслом, то-есть с честью и
совестью. Да, это правда, мы вошли не смиренно, не как прихлебатели и
искатели ваши, а подняв голову, как свободные люди, и отнюдь не с просьбой,
а с свободным и гордым требованием (слышите, не с просьбой, а требованием,
зарубите себе это!). Мы с достоинством и прямо ставим пред вами вопрос:
признаете ли вы себя в деле Бурдовского правым или неправым? Признаете ли вы
себя облагодетельствованным и даже, может быть, спасенным от смерти
Павлищевым? Если признаете (что очевидно), то намерены ли вы, или находите
ли вы справедливым по совести, в свою очередь получив миллионы, вознаградить
нуждающегося сына Павлищева, хотя бы он и носил имя Бурдовского? Да или нет?
Если да, то-есть, другими словами, если в вас есть то, что вы называете на
языке вашем честью и совестью, и что мы точнее обозначаем названием здравого
смысла, то удовлетворите нас, и дело с концом. Удовлетворите без просьб и
без благодарностей с нашей стороны, не ждите их от нас, потому что вы
делаете не для нас, а для справедливости. Если же вы не захотите нас
удовлетворить, то-есть ответите: нет, то мы сейчас уходим, и дело
прекращается; вам же в глаза говорим, при всех ваших свидетелях, что вы
человек с умом грубым и с развитием низким; что называться впредь человеком
с частью и совестью вы не смеете и не имеете права, что это право вы слишком
дешево хотите купить. Я кончил. Я постановил вопрос. Гоните же теперь нас с
крыльца, если смеете. Вы можете это сделать, вы в силе. Но вспомните, что мы
все-таки требуем, а не просим. Требуем, а не просим!.. Племянник Лебедева,
очень разгорячившийся, остановился.
- Требуем, требуем, требуем, а не просим!.. - залепетал Бурдовский и
покраснел как рак.
После слов племянника Лебедева последовало некоторое всеобщее движение,
и поднялся даже ропот, хотя во всем обществе все видимо избегали вмешиваться
в дело, кроме разве одного только Лебедева, бывшего точно в лихорадке.
(Странное дело: Лебедев, очевидно, стоявший за князя, как будто ощущал
теперь некоторое удовольствие фамильной гордости после речи своего
племянника; по крайней мере с некоторым особенным видом довольства оглядел
всю публику.)
- По моему мнению, - начал князь довольно тихо, - по моему мнению, вы,
господин Докторенко, во всем том, что сказали сейчас, на половину совершенно
правы, даже я согласен, что на гораздо большую половину, и я бы