Алексеевичу Девушкину, старику
Покровскому и г-ну Голядкину-старшему г. Достоевского
несколько сродни Попрыщин и Акакий
Акакиевич Башмачкин Гоголя, то в то же время нельзя не
видеть, что между лицами романов г. Достоевского и повестей
Гоголя существует такая же разница, как и между
Попрыщиным и Башмачкиным, хотя оба эти лица созданы
одним и тем же автором. Мы даже думаем, что
Гоголь только первый навел всех (и в этом его заслуга,
которой подобной уже никому более не оказать) на эти
забитые существования в нашей действительности, но что
г. Достоевский сам собою взял их в той же самой дей-
ствительности.
Нельзя не согласиться, что для первого дебюта <Бедные
люди> и, непосредственно за ними, <Двойник> - проиpведения
необыкновенного размера и что так еще никто
не начинал из русских писателей. Конечно, это доказывает
совсем не то, чтоб г. Достоевский по таланту был выше
своих предшественников (мы далеки от подобной
нелепой мысли), но только то, что он имел перед ними
выгоду явиться после них; однако ж, со всем тем, подобный
дебют ясно указывает ва место, которое со временем
займет г. Достоевский в русской литературе, и на то, что
если б он и не стал рядом с своими предшественниками,
как равный с равными, то долго еще ждать нам таланта,
который бы стал к ним ближе его. Посмотрите, как проста
завязка в <Бедных людях>: ведь и рассказать нечего!
А между тем так много приходится рассказывать, если
уже решишься на это! Бедный пожилой чиновник, недалекого
ума, без всякого образования, но с бесконечно
доброю душою и теплым сердцем, опираясь на право
дальнего, чуть ли еще не придуманного им для благовидного
предлога, родства, исхищает бедную девушку из рук
гнусной торговки женскою добродетелью, девическою
красотою. Автор не говорит нам, любовь ли заставила
этого чиновника почувствовать сострадание, или сострадание
родило в нем любовь к этой девушке; только мы
видим, что его чувство к ней не просто отеческое и стариковское,
не просто чувство одинокого старика, которому
нужно кого-нибудь любить, чтоб не возненавидеть жизни
и не замереть от ее холода, и которому всего естественнее
полюбить существо, обязанное ему, одолженное им,-
существо, к которому он привык и которое привыкло
к нему. Нет, в чувстве Макара Алексеевича к его <ма-.
точке>, ангельчику и херувимчику Вареньке> есть что-то
124
похожее на чувство любовника,- на чувство, которое он
силится не признавать в себе, но которое у него против
воли по временам прорывается наружу и которое он не
стал бы скрывать, если б заметил, что она смотрит на
него не как на вовсе неуместное. Но бедняк видит, что
этого нет, и с героическим самоотвержением остается при
роли родственника-покровителя. Иногда он разнеживается,
особенно в первом письме, насчет поднятого уголочка
оконной занавески, хорошей весенней погоды, птичек
небесных и говорит, что <все в розовом цвете представляется>.
Получив в ответ намек на его лета, бедняк впадает
в тоску, чувствуя, что его поймали на шалости, и досада
его слегка высказывается только в уверениях, что он еще
вовсе не старик. Эти отношения, это чувство, эта старческая
страсть, в которой так чудно слились и доброта сердечная,
и любовь, и привычка,- все это развито автором
с удивительным искусством, с неподражаемым мастерством.
Девушкин, помогая Вареньке Доброселовой, забирает
вперед жалованье, входит в долги, терпит страшную
нужду и, в лютые минуты отчаяния, как русский человек,
ищет забвения в пьянстве. Но как
Покровскому и г-ну Голядкину-старшему г. Достоевского
несколько сродни Попрыщин и Акакий
Акакиевич Башмачкин Гоголя, то в то же время нельзя не
видеть, что между лицами романов г. Достоевского и повестей
Гоголя существует такая же разница, как и между
Попрыщиным и Башмачкиным, хотя оба эти лица созданы
одним и тем же автором. Мы даже думаем, что
Гоголь только первый навел всех (и в этом его заслуга,
которой подобной уже никому более не оказать) на эти
забитые существования в нашей действительности, но что
г. Достоевский сам собою взял их в той же самой дей-
ствительности.
Нельзя не согласиться, что для первого дебюта <Бедные
люди> и, непосредственно за ними, <Двойник> - проиpведения
необыкновенного размера и что так еще никто
не начинал из русских писателей. Конечно, это доказывает
совсем не то, чтоб г. Достоевский по таланту был выше
своих предшественников (мы далеки от подобной
нелепой мысли), но только то, что он имел перед ними
выгоду явиться после них; однако ж, со всем тем, подобный
дебют ясно указывает ва место, которое со временем
займет г. Достоевский в русской литературе, и на то, что
если б он и не стал рядом с своими предшественниками,
как равный с равными, то долго еще ждать нам таланта,
который бы стал к ним ближе его. Посмотрите, как проста
завязка в <Бедных людях>: ведь и рассказать нечего!
А между тем так много приходится рассказывать, если
уже решишься на это! Бедный пожилой чиновник, недалекого
ума, без всякого образования, но с бесконечно
доброю душою и теплым сердцем, опираясь на право
дальнего, чуть ли еще не придуманного им для благовидного
предлога, родства, исхищает бедную девушку из рук
гнусной торговки женскою добродетелью, девическою
красотою. Автор не говорит нам, любовь ли заставила
этого чиновника почувствовать сострадание, или сострадание
родило в нем любовь к этой девушке; только мы
видим, что его чувство к ней не просто отеческое и стариковское,
не просто чувство одинокого старика, которому
нужно кого-нибудь любить, чтоб не возненавидеть жизни
и не замереть от ее холода, и которому всего естественнее
полюбить существо, обязанное ему, одолженное им,-
существо, к которому он привык и которое привыкло
к нему. Нет, в чувстве Макара Алексеевича к его <ма-.
точке>, ангельчику и херувимчику Вареньке> есть что-то
124
похожее на чувство любовника,- на чувство, которое он
силится не признавать в себе, но которое у него против
воли по временам прорывается наружу и которое он не
стал бы скрывать, если б заметил, что она смотрит на
него не как на вовсе неуместное. Но бедняк видит, что
этого нет, и с героическим самоотвержением остается при
роли родственника-покровителя. Иногда он разнеживается,
особенно в первом письме, насчет поднятого уголочка
оконной занавески, хорошей весенней погоды, птичек
небесных и говорит, что <все в розовом цвете представляется>.
Получив в ответ намек на его лета, бедняк впадает
в тоску, чувствуя, что его поймали на шалости, и досада
его слегка высказывается только в уверениях, что он еще
вовсе не старик. Эти отношения, это чувство, эта старческая
страсть, в которой так чудно слились и доброта сердечная,
и любовь, и привычка,- все это развито автором
с удивительным искусством, с неподражаемым мастерством.
Девушкин, помогая Вареньке Доброселовой, забирает
вперед жалованье, входит в долги, терпит страшную
нужду и, в лютые минуты отчаяния, как русский человек,
ищет забвения в пьянстве. Но как