рой нарушается
только неожиданным появлением смерти то к тому, то
к другому!.. Все лица обрисованы так полно, так ярко,
не исключая ни лица господина Быкова, только на мину-
126
ту появляющегося в романе собственною особою, ни
лица Анны Федоровны, ни разу не появляющейся в романе
собственною особою. Отец и мать Доброселовой, старик
и юноша Покровские, жалкий писака Ратазяев, ростовщик,-
словом, каждое лицо даже из тех, которые или
только вскользь показываются, или только заочно упоминаются
в романе, так и стоит перед читателем, как
будто давно коротко ему знакомое. Можно бы заметить,
и не без основания, что лицо Вареньки как-то не совсем
определенно и оконченно; но, видно, уж такова участь
русских женщин, что русская поэзия не ладит с ними, да
и только! Не знаем, кто тут виноват, русскис ли женщины
или русская поэзия; но знаем, что только Пушкину удалось,
в лице Татьяны, схватить несколько черт русской
женщины, да и то ему необходимо было сделать ее светскою
дамою, чтоб сообщить ее характеру определенность
и самобытность. Журнал Вареньки прекрасен, но все-таки,
по мастерству изложения, его нельзя сравнить
с письмами Девушкина. Заметно, что автор тут был не
совсем, как говорится, у себя дома; но и тут он блистательно
умел выйти из затруднительного положения. Воспоминания
детства, переезд в Петербург, расстройство
дел Доброселова, ученье в пансионе, особенно жизнь
в доме Анны Федоровны, отношения Вареньки к Покровскому,
их сближение, портрет отца Покровского, подарок
молодому Покровскому в день именин, смерть Покровского,-
все это рассказано с изумительным мастерством.
Доброселова не выговаривает ни одного щекотливого для
нее обстоятельства, ни бесчестных видов на нее Анны
Федоровны, ни своей любви к Покровскому, ни своего
потом невольного падения, но читатель сам видит все так
ясно, что ему и не нужно никаких объяснений.
Рассказывать содержание этого романа было бы ,излишне;
делать большие выписки тоже. Но не мешает
иным, может быть, забывчивым читателям напомнить их
же собственные впечатления, их же самих призвать
в свидетели справедливости и верности нашего мнения
о высоком, художественном достоинстве <Бедных людей>,
и потому считаем необходимым выписать несколько мест
из писем Макара Алексеевича. Это не даст большой работы
вниманию читателей,- а между тем посреди их,
вероятно, найдутся такие, которым эти выписанные нами
места покажутся как будто новыми, в первый раз прочитанными,
и это обстоятельство, может быть, заставит
их вновь перечесть всю повесть и сознаться себе, что они
127
только при этом втором чтении поняли ее... Такие произ
ведения, как <Бедные люди>, никому не даются с первого
раза: они требуют не только чтения, но и изучения*.
...Такая страшная сцена может не потрясти глубоко
только душу такого человека, для которого человек, если
он чиновник не выше 9-го класса, не стоит ни внимания,
ни участия. Но всякое человеческое сердце, для которого
в мире ничего нет выше и священнее человека, кто бы он
ни был, всякое человеческое сердце судорожно и болезненно
сожмется от этой - повторяем - страшной, глубоко
патетической сцены... И сколько потрясающего душу
действия заключается в выражении его благодарности,
смешанной с чувством сознания своего падения и с чувством
того самоунижения, которое бедность и ограниченность
ума часто считают за добродетель!..**
...Что перед этою картиною, написанною такою широкою
и мощною кистию. что перед нею мелодрам
только неожиданным появлением смерти то к тому, то
к другому!.. Все лица обрисованы так полно, так ярко,
не исключая ни лица господина Быкова, только на мину-
126
ту появляющегося в романе собственною особою, ни
лица Анны Федоровны, ни разу не появляющейся в романе
собственною особою. Отец и мать Доброселовой, старик
и юноша Покровские, жалкий писака Ратазяев, ростовщик,-
словом, каждое лицо даже из тех, которые или
только вскользь показываются, или только заочно упоминаются
в романе, так и стоит перед читателем, как
будто давно коротко ему знакомое. Можно бы заметить,
и не без основания, что лицо Вареньки как-то не совсем
определенно и оконченно; но, видно, уж такова участь
русских женщин, что русская поэзия не ладит с ними, да
и только! Не знаем, кто тут виноват, русскис ли женщины
или русская поэзия; но знаем, что только Пушкину удалось,
в лице Татьяны, схватить несколько черт русской
женщины, да и то ему необходимо было сделать ее светскою
дамою, чтоб сообщить ее характеру определенность
и самобытность. Журнал Вареньки прекрасен, но все-таки,
по мастерству изложения, его нельзя сравнить
с письмами Девушкина. Заметно, что автор тут был не
совсем, как говорится, у себя дома; но и тут он блистательно
умел выйти из затруднительного положения. Воспоминания
детства, переезд в Петербург, расстройство
дел Доброселова, ученье в пансионе, особенно жизнь
в доме Анны Федоровны, отношения Вареньки к Покровскому,
их сближение, портрет отца Покровского, подарок
молодому Покровскому в день именин, смерть Покровского,-
все это рассказано с изумительным мастерством.
Доброселова не выговаривает ни одного щекотливого для
нее обстоятельства, ни бесчестных видов на нее Анны
Федоровны, ни своей любви к Покровскому, ни своего
потом невольного падения, но читатель сам видит все так
ясно, что ему и не нужно никаких объяснений.
Рассказывать содержание этого романа было бы ,излишне;
делать большие выписки тоже. Но не мешает
иным, может быть, забывчивым читателям напомнить их
же собственные впечатления, их же самих призвать
в свидетели справедливости и верности нашего мнения
о высоком, художественном достоинстве <Бедных людей>,
и потому считаем необходимым выписать несколько мест
из писем Макара Алексеевича. Это не даст большой работы
вниманию читателей,- а между тем посреди их,
вероятно, найдутся такие, которым эти выписанные нами
места покажутся как будто новыми, в первый раз прочитанными,
и это обстоятельство, может быть, заставит
их вновь перечесть всю повесть и сознаться себе, что они
127
только при этом втором чтении поняли ее... Такие произ
ведения, как <Бедные люди>, никому не даются с первого
раза: они требуют не только чтения, но и изучения*.
...Такая страшная сцена может не потрясти глубоко
только душу такого человека, для которого человек, если
он чиновник не выше 9-го класса, не стоит ни внимания,
ни участия. Но всякое человеческое сердце, для которого
в мире ничего нет выше и священнее человека, кто бы он
ни был, всякое человеческое сердце судорожно и болезненно
сожмется от этой - повторяем - страшной, глубоко
патетической сцены... И сколько потрясающего душу
действия заключается в выражении его благодарности,
смешанной с чувством сознания своего падения и с чувством
того самоунижения, которое бедность и ограниченность
ума часто считают за добродетель!..**
...Что перед этою картиною, написанною такою широкою
и мощною кистию. что перед нею мелодрам