он деликатен по инстинкту!
Благодетельствуя, он лишает себя всего, так сказать,
обворовывает, грабит самого себя,- до последней
крайности обманывает свою Вареньку небывалым у него
капиталом в ломбарде, и если проговаривается об исстинном
своем положении, то по стариковской болтливости
и так простодушно! Ему не приходит в голову, что
он приобрел право своими пожертвованиями требовать
вознаграждения любовью за любовь, тогда как по тесноте
и узкости его понятий он мог бы навязать себя Вареньке
в мужья уже по тому естественному и весьма справедливому
убеждению, что никто, как он, не может так любить
ее и всего себя принести ей на жертву; но от нее
он не потребовал жертвы: он любил ее не для себя, а для
ней самой, и жертвовать для ней всем - было для него
счастием. Чем ограниченнее его ум, чем теснее и грубее
его понятия, тем, кажется, шире, благороднее и деликатнее
его сердце; можно сказать, что у него все умственные
способности из головы перешли в сердце. Многие могут
подумать, что в лице Девушкина автор хотел изобразить
человека, у которого ум и способности придавлены, приплюснуты
жизнью. Была бы большая ошибка думать так.
Мысль автора гораздо глубже и гуманнее; он в лице Макара
Алексеевича показал нам, как много прекрасного,
благородного и святого лежит в самой ограниченной че-
125
ловеческой натуре. Конечно, не все бедняки такого рода
похожи на Макара Алексеевича в его хороших свойствах,
и мы согласны, что такие люди редки, но в то же время
нельзя не согласиться и с тем, что на таких людей мало
обращают внимания, мало ими занимаются, мало их
знают. Если богач, ежедневно проедающий сто, двести
и больше рублей, бросит нищему двадцать пять рублей,
все замечают это и, в чаянии получить от него больше,
умиляются душою от его великодушного поступка. Но
бедняк, отдающий такому же бедняку, как и он сам, свои
последние двадцать копеек медью, как отдал их Девушкин
Горшкову,- такой бедняк не всех тронет и в повести,
мастерски написанной, а в действительности в его поступке
не захотели бы увидеть ничего, кроме смешного.
Честь и слава молодому поэту, муза которого любит людей
на чердаках и в подвалах и говорит о них обитателям
раззолоченных палат: <Ведь это тоже люди, ваши
братья!>
Обратите внимание на старика Покровского - и вы
увидите ту же гуманную мысль автора. Подставной муж
обольщенной, обманутой женщины, потом угнетенный
муж разлихой бой-бабы, шут и пьяница - и он человек.
Вы можете смеяться над его любовью к своему мнимому
сыну, напоминающею робкую любовь собаки к человеку;
но если, смеясь над нею, вы в то же время глубоко ею
не трогаетесь, если изображение Покровского, с книгами
в кармане и подмышкою, без шапки на голове, в дождь
и в холод бегущего, с видом помешанного, за гробом
смешно любимого им сына, не производит на вас трагического
впечатления,- не говорите об этом никому, чтоб
какой-нибудь Покровский, шут и пьяница, не покраснел
за вас, как за человека...
Вообще, трагический элемент глубоко проникает собою
весь этот роман. И этот элемент тем поразительнее,
что он передается читателю не только словами, но и понятиями
Макара Алексеевича. Смешить и глубоко потрясать
душу читателя в одно и то же время, заставить его
улыбаться сквозь слезы,- какое уменье, какой талант!
И никаких мелодраматических пружин, ничего похожего
на театральные эффекты! Все так просто и обыкновенно,
как та будничная, повседневная жизнь, которая кишит
вокруг каждого из нас и пошлость кото
Благодетельствуя, он лишает себя всего, так сказать,
обворовывает, грабит самого себя,- до последней
крайности обманывает свою Вареньку небывалым у него
капиталом в ломбарде, и если проговаривается об исстинном
своем положении, то по стариковской болтливости
и так простодушно! Ему не приходит в голову, что
он приобрел право своими пожертвованиями требовать
вознаграждения любовью за любовь, тогда как по тесноте
и узкости его понятий он мог бы навязать себя Вареньке
в мужья уже по тому естественному и весьма справедливому
убеждению, что никто, как он, не может так любить
ее и всего себя принести ей на жертву; но от нее
он не потребовал жертвы: он любил ее не для себя, а для
ней самой, и жертвовать для ней всем - было для него
счастием. Чем ограниченнее его ум, чем теснее и грубее
его понятия, тем, кажется, шире, благороднее и деликатнее
его сердце; можно сказать, что у него все умственные
способности из головы перешли в сердце. Многие могут
подумать, что в лице Девушкина автор хотел изобразить
человека, у которого ум и способности придавлены, приплюснуты
жизнью. Была бы большая ошибка думать так.
Мысль автора гораздо глубже и гуманнее; он в лице Макара
Алексеевича показал нам, как много прекрасного,
благородного и святого лежит в самой ограниченной че-
125
ловеческой натуре. Конечно, не все бедняки такого рода
похожи на Макара Алексеевича в его хороших свойствах,
и мы согласны, что такие люди редки, но в то же время
нельзя не согласиться и с тем, что на таких людей мало
обращают внимания, мало ими занимаются, мало их
знают. Если богач, ежедневно проедающий сто, двести
и больше рублей, бросит нищему двадцать пять рублей,
все замечают это и, в чаянии получить от него больше,
умиляются душою от его великодушного поступка. Но
бедняк, отдающий такому же бедняку, как и он сам, свои
последние двадцать копеек медью, как отдал их Девушкин
Горшкову,- такой бедняк не всех тронет и в повести,
мастерски написанной, а в действительности в его поступке
не захотели бы увидеть ничего, кроме смешного.
Честь и слава молодому поэту, муза которого любит людей
на чердаках и в подвалах и говорит о них обитателям
раззолоченных палат: <Ведь это тоже люди, ваши
братья!>
Обратите внимание на старика Покровского - и вы
увидите ту же гуманную мысль автора. Подставной муж
обольщенной, обманутой женщины, потом угнетенный
муж разлихой бой-бабы, шут и пьяница - и он человек.
Вы можете смеяться над его любовью к своему мнимому
сыну, напоминающею робкую любовь собаки к человеку;
но если, смеясь над нею, вы в то же время глубоко ею
не трогаетесь, если изображение Покровского, с книгами
в кармане и подмышкою, без шапки на голове, в дождь
и в холод бегущего, с видом помешанного, за гробом
смешно любимого им сына, не производит на вас трагического
впечатления,- не говорите об этом никому, чтоб
какой-нибудь Покровский, шут и пьяница, не покраснел
за вас, как за человека...
Вообще, трагический элемент глубоко проникает собою
весь этот роман. И этот элемент тем поразительнее,
что он передается читателю не только словами, но и понятиями
Макара Алексеевича. Смешить и глубоко потрясать
душу читателя в одно и то же время, заставить его
улыбаться сквозь слезы,- какое уменье, какой талант!
И никаких мелодраматических пружин, ничего похожего
на театральные эффекты! Все так просто и обыкновенно,
как та будничная, повседневная жизнь, которая кишит
вокруг каждого из нас и пошлость кото