; я не помню, что отвечала
ему, и он опять засмеялся. Он сидел у меня целый час;
долго говорил со мной; кой о чем расспрашивал. Наконец,
перед прощанием, он взял меня за руку и сказал
(я вам пишу от слова и до слова): <Варвара Алексеевна!
Между нами сказать, Анна Федоровна, ваша родственница,
а моя короткая знакомая и приятельница, преподлая
женщина>. (Тут он еще назвал ее одним неприличным
словом.) <Совратила она и двоюродную вашу сестрицу
с пути, и вас погубила. С моей стороны и я в этом случае
подлецом оказался, да ведь что, дело житейское>.
Тут он захохотал что есть мочи. Потом заметил, что он
красно говорить не мастер, и что главное, что объяснить
было нужно и об чем обязанности благородства повелевали
ему не умалчивать, уж он объявил, и что в коротких
словах приступает к остальному. Тут он объявил мне,
что ищет руки моей, что долгом своим почитает возвратить
мне честь, что он богат, что он увезет меня после
свадьбы в свою степную деревню, что он хочет там зайцев
травить; что он более в Петербург никогда не приедет,
потому что в Петербурге гадко, что у него есть
здесь в Петербурге, как он сам выразился, негодный племянник,
которого он присягнул лишить наследства,
и собственно для этого случая, то есть желая иметь законных
наследников, ищет руки моей, что это главная
причина его сватовства. Потом он заметил, что я весьма
бедно живу, что не диво, если я больна, проживая в такой
лачуге, предрек мне неминуемую смерть, если
я хоть месяц еще так останусь, сказал, что в Петербурге
квартиры гадкие и, наконец, что не надо ли мне чего?
Я так была поражена его предложением, что, сама
не знаю отчего, заплакала. Он принял мои слезы за благодарность
и сказал мне, что он всегда был уверен, что
я добрая, чувствительная и ученая девица, но что он не
прежде, впрочем, решился на сию меру, как разузнав со
всею подробностию о моем теперешнем поведении. Тут
он расспрашивал о вас, сказал, что про все слышал, что
вы благородных правил человек, что он с своей стороны
не хочет быть у вас в долгу и что довольно ли вам будет
пятьсот рублей за все, что вы для меня сделали? Когда
109
же я ему объяснила,что вы для меня то сделали, чего никакими
деньгами не заплатишь, то он сказал мне, что все
вздор, что все это романы, что я еще молода и стихи читаю,
что романы губят молодых девушек, что книги только
нравственность портят и что он терпеть не может никаких
книг; советовал прожить его годы и тогда об людях
говорить; <тогда,- прибавил он,- и людей узнаете>.
Потом он сказал, чтобы я поразмыслила хорошенько об
его предложениях, что ему весьма будет неприятно, если
я такой важный шаг сделаю необдуманно, прибавил, что
необдуманность и увлечение губят юность неопытную, но
что он чрезвычайно желает с моей стороны благоприятного
ответа, что, наконец, в противном случае, он принужден
будет жениться в Москве на купчихе, потому что,
говорит он, я присягнул негодяя племянника лишить наследства.
Он оставил насильно у меня на пяльцах пятьсот
рублей, как он сказал, на конфеты; сказал, что в деревне
я растолстею, как лепешка, что буду у него как
сыр в масле кататься, что у него теперь ужасно много
хлопот, что он целый день по делам протаскался и что
теперь между делом забежал ко мне. Тут он ушел.
Я долго думала, я много передумала, я мучилась, думая,
друг мой, наконец я решилась. Друг мой, я выйду за него,
я должна согласиться на его предложение. Если кто
может избавить меня от моего позора, возвратить мне
ему, и он опять засмеялся. Он сидел у меня целый час;
долго говорил со мной; кой о чем расспрашивал. Наконец,
перед прощанием, он взял меня за руку и сказал
(я вам пишу от слова и до слова): <Варвара Алексеевна!
Между нами сказать, Анна Федоровна, ваша родственница,
а моя короткая знакомая и приятельница, преподлая
женщина>. (Тут он еще назвал ее одним неприличным
словом.) <Совратила она и двоюродную вашу сестрицу
с пути, и вас погубила. С моей стороны и я в этом случае
подлецом оказался, да ведь что, дело житейское>.
Тут он захохотал что есть мочи. Потом заметил, что он
красно говорить не мастер, и что главное, что объяснить
было нужно и об чем обязанности благородства повелевали
ему не умалчивать, уж он объявил, и что в коротких
словах приступает к остальному. Тут он объявил мне,
что ищет руки моей, что долгом своим почитает возвратить
мне честь, что он богат, что он увезет меня после
свадьбы в свою степную деревню, что он хочет там зайцев
травить; что он более в Петербург никогда не приедет,
потому что в Петербурге гадко, что у него есть
здесь в Петербурге, как он сам выразился, негодный племянник,
которого он присягнул лишить наследства,
и собственно для этого случая, то есть желая иметь законных
наследников, ищет руки моей, что это главная
причина его сватовства. Потом он заметил, что я весьма
бедно живу, что не диво, если я больна, проживая в такой
лачуге, предрек мне неминуемую смерть, если
я хоть месяц еще так останусь, сказал, что в Петербурге
квартиры гадкие и, наконец, что не надо ли мне чего?
Я так была поражена его предложением, что, сама
не знаю отчего, заплакала. Он принял мои слезы за благодарность
и сказал мне, что он всегда был уверен, что
я добрая, чувствительная и ученая девица, но что он не
прежде, впрочем, решился на сию меру, как разузнав со
всею подробностию о моем теперешнем поведении. Тут
он расспрашивал о вас, сказал, что про все слышал, что
вы благородных правил человек, что он с своей стороны
не хочет быть у вас в долгу и что довольно ли вам будет
пятьсот рублей за все, что вы для меня сделали? Когда
109
же я ему объяснила,что вы для меня то сделали, чего никакими
деньгами не заплатишь, то он сказал мне, что все
вздор, что все это романы, что я еще молода и стихи читаю,
что романы губят молодых девушек, что книги только
нравственность портят и что он терпеть не может никаких
книг; советовал прожить его годы и тогда об людях
говорить; <тогда,- прибавил он,- и людей узнаете>.
Потом он сказал, чтобы я поразмыслила хорошенько об
его предложениях, что ему весьма будет неприятно, если
я такой важный шаг сделаю необдуманно, прибавил, что
необдуманность и увлечение губят юность неопытную, но
что он чрезвычайно желает с моей стороны благоприятного
ответа, что, наконец, в противном случае, он принужден
будет жениться в Москве на купчихе, потому что,
говорит он, я присягнул негодяя племянника лишить наследства.
Он оставил насильно у меня на пяльцах пятьсот
рублей, как он сказал, на конфеты; сказал, что в деревне
я растолстею, как лепешка, что буду у него как
сыр в масле кататься, что у него теперь ужасно много
хлопот, что он целый день по делам протаскался и что
теперь между делом забежал ко мне. Тут он ушел.
Я долго думала, я много передумала, я мучилась, думая,
друг мой, наконец я решилась. Друг мой, я выйду за него,
я должна согласиться на его предложение. Если кто
может избавить меня от моего позора, возвратить мне