пострадал, вполне пострадал. Впрочем, говорит, что
ждет на днях благоприятного решения своего дела и что
уж в этом теперь и сомнения нет никакого. Жаль, жаль,
очень жаль его. маточка! Я его обласкал. Человек-то он
затерянный, запутанный; покровительства ищет, так вот
я его и обласкал. Ну, прощайте же, маточка, Христос
4 Заказ 1308
97
с вами, будьте здоровы. Голубчик вы мой! Как вспомню
об вас, так точно лекарство -приложу к больной душе
моей, и хоть страдаю за вас, но и страдать эа вас мне
легко.
Ваш истинный друг
Макар Девушкин.
Сентября 9.
Матушка, Варвара Алексеевна!
Пишу вам вне себя. Я весь взволнован страшным
происшествием. Голова моя вертится кругом. Я чувствую,
что все кругом меня вертится. Ах, родная моя, что я расскажу
вам теперь! Вот мы и не предчувствовали этого.
Нет, я не верю, чтобы я не предчувствовал; я все это
предчувствовал. Все это заранее слышалось моему сердцу!
Я даже намедни во сне что-то видел подобное.
Вот что случилось! Расскажу вам без слога, а так,
как мне на душу господь положит. Пошел я сегодня
в должность. Пришел, сижу, пишу. А нужно вам знать,
маточка, что я и вчера писал тоже. Ну, так вот вчера
подходит ко мне Тимофей Иванович и лично изволит
наказывать, что - вот, дескать, бумага нужная, спешная.
Перепишите, говорит, Макар Алексеевич, почище, поспешно
и тщательно: сегодня к подписанию идет. Заметить
вам нужно, ангельчик, что вчерашнего дня я был сам
не свой, ни на что и глядеть не хотелось; грусть, тоска
такая напала! На сердце холодно, на душе темно; в памяти
все вы были, моя бедная ясочка. Ну, вот я принялся
переписывать: переписал чисто, хорошо, только уж
не знаю, как вам точнее сказать, сам ли нечистый меня
попутал, или тайными судьбами какими определено было,
или просто так должно было сделаться,- только
пропустил я целую строчку; смысл-то и вышел господь
его знает какой, просто никакого не вышло. С бумагой-то
вчера опоздали и подали ее на подписание его превосходительству
только сегодня. Я как ни в чем ни бывало
являюсь сегодня в обычный час и располагаюсь рядком
с Емельяном Ивановичем. Нужно вам заметить, родная,
что я с недавнего времени стал вдвое более прежнего
совеститься и в стыд приходить. Я в последнее время и
не глядел ни на кого. Чуть стул заскрипит у кого-нибудь,
98
так уж я и ни жив ни мертв. Вот точно так сегодня, приник,
присмирел, ежом сижу, так что Ефим Акимович
(такой задирала, какого и на свете до него не было)
сказал во всеуслышание: что, дескать, вы, Макар Алексеевич,
сидите таким у-у-у? да тут такую гримасу скорчил,
что все, кто около него и меня ни были, так и покатились
со смеху, и, уж разумеется, на мой счет. И пошли,
и пошли! Я и уши прижал и глаза зажмурил, сижу
себе, не пошевелюсь. Таков уж обычай мой; они этак
скорей отстают. Вдруг слышу шум, беготня, суетня; слышу
- не обманываются ли уши мои? зовут меня, требуют
меня, зовут Девушкина. Задрожало у меня сердце
в груди, и уж сам не знаю, чего я испугался; только знаю
то, что я так испугался, как никогда еще в жизни со мной
не было. Я прирос к стулу,- и как ни в чем не бывало,
точно и не я. Но вот опять начали, ближе и ближе. Вот
уж над самым ухом моим: дескать, Девушкина! Девушкина!
где Девушкин? Подымаю глаза: передо мною
Евстафий Иванович; говорит: <Макар Алексеевич, к его
прево:ходительству, скорее! Беды вы с бумагой наделали!>
Только это одно и сказал, да довольно, не правда
ли, маточка, довольно сказано было? Я по