ердцу и если так сильно всему сочувствовать, то, право,
есть отчего быть несчастнейшим человеком. Сегодня,
когда вы вошли ко мне после должности, я испугалась.
глядя на вас. Вы были такой бледный, перепуганный, отчаянный:
на вас лица не было,- и все оттого, что вы
боялись мне рассказать о своей неудаче, боялись меня
огорчить, меня испугать, а как увидели, что я чуть не засмеялась,
то у вас почти все отлегло от сердца. Макар
Алексеевич! вы не печальтесь, не отчаивайтесь, будьте
благоразумнее,- прошу вас, умоляю вас об этом. Ну, вот
вы увидите, что все будет хорошо, все переменится к лучшему;
а то вам тяжело будет жить, вечно тоскуя и болея
чужим горем. Прощайте, мой друг; умоляю вас, не
беспокойтесь слишком обо мне.
В. Д.
Августа 5.
Голубчик мой, Варенька!
Ну, хорошо, ангельчик мой, хорошо! Вы решили, что
еще не беда оттого, что я денег не достал. Ну, хорошо,
я спокоен, я счастлив на ваш счет. Даже рад, что вы меня,
старика, не покидаете и на этой квартире останетесь.
Да уж если все говорить, так и сердце-то мое все радостию
переполнилось, когда я увидел, что вы обо мне в
своем письмеце так хорошо написали и чувствам моим
79
должную похвалу воздали.Я это не от гордости говорю,
но оттого, что вижу, как вы меня любите, когда об сердце
моем так беспокоитесь. Ну, хорошо; что уж теперь об
сердце-то моем говорить! Сердце само по себе; а вот вы
наказываете, маточка, чтобы я малодушным не был.
Да, ангельчик мой, пожалуй, и сам скажу, что не нужно
его, малодушия-то; да при всем этом, решите сами, маточка
моя, в каких сапогах я завтра на службу пойду!
Вот оно что, маточка; а ведь подобная мысль погубить
человека может, совершенно погубить. А главное,родная
моя,что я не для себя и тужу,не для себя и страдаю; по мне
все равно, хоть бы и в трескучий мороз без шинели и без
сапогов ходить, я перетерплю и все вынесу, мне ничего;
человек-то я простой, маленький,- но что люди скажут.
Враги-то мои, злые-то языки эти все что заговорят, когда
без шинели пойдешь? Ведь для людей и в шинели ходишь,
да и сапоги, пожалуй, для них же носишь. Сапоги
в таком случае, маточка, душечка вы моя, нужны мне
для поддержки чести и доброго имени; в дырявых же сапогах
и то и другое пропало,- поверьте, маточка, опытности
моей многолетней поверьте; меня, старика, знающего
свет и людей, послушайте, а не пачкунов каких-
нибудь и марателей.
А я вам еще и не рассказывал в подробности, маточка,
как это в сущности все было сегодня, чего я натерпелся
сегодня. А того я натерпелся, столько тяготы душевной
в одно утро вынес, чего иной и в целый год не вынесет.
Вот оно было как: пошел, во-первых, я раным-ранешенько,
чтобы и его-то застать да и на службу поспеть. Дождь
был такой, слякоть такая была сегодня! Я, ясочка моя,
в шинель-то закутался, иду-иду да все думаю: <Господи!
прости, дескать, мои согрешения и пошли исполнение
желаний>. Мимо-ской церкви прошел, перекрестился,
во всех грехах покаялся да вспомнил, что недостойно
мне с господом богом уговариваться. Погрузился я в себя
самого, и глядеть ни на что не хотелось; так уж, не
разбирая дороги, пошел. На улицах было пусто, а кто
встречался, так все такие занятые, озабоченные, да и не
диво: кто в такую пору раннюю и в такую погоду гулять
пойдет! Артель работников испачканных повстречалась
со мною; затолкали меня, мужичье! Робость нашла на
меня, жутко становилось, уж я об деньгах-то и думать,
по правде, не хотел,- на авось, так на авось! У самого
Воскрес
есть отчего быть несчастнейшим человеком. Сегодня,
когда вы вошли ко мне после должности, я испугалась.
глядя на вас. Вы были такой бледный, перепуганный, отчаянный:
на вас лица не было,- и все оттого, что вы
боялись мне рассказать о своей неудаче, боялись меня
огорчить, меня испугать, а как увидели, что я чуть не засмеялась,
то у вас почти все отлегло от сердца. Макар
Алексеевич! вы не печальтесь, не отчаивайтесь, будьте
благоразумнее,- прошу вас, умоляю вас об этом. Ну, вот
вы увидите, что все будет хорошо, все переменится к лучшему;
а то вам тяжело будет жить, вечно тоскуя и болея
чужим горем. Прощайте, мой друг; умоляю вас, не
беспокойтесь слишком обо мне.
В. Д.
Августа 5.
Голубчик мой, Варенька!
Ну, хорошо, ангельчик мой, хорошо! Вы решили, что
еще не беда оттого, что я денег не достал. Ну, хорошо,
я спокоен, я счастлив на ваш счет. Даже рад, что вы меня,
старика, не покидаете и на этой квартире останетесь.
Да уж если все говорить, так и сердце-то мое все радостию
переполнилось, когда я увидел, что вы обо мне в
своем письмеце так хорошо написали и чувствам моим
79
должную похвалу воздали.Я это не от гордости говорю,
но оттого, что вижу, как вы меня любите, когда об сердце
моем так беспокоитесь. Ну, хорошо; что уж теперь об
сердце-то моем говорить! Сердце само по себе; а вот вы
наказываете, маточка, чтобы я малодушным не был.
Да, ангельчик мой, пожалуй, и сам скажу, что не нужно
его, малодушия-то; да при всем этом, решите сами, маточка
моя, в каких сапогах я завтра на службу пойду!
Вот оно что, маточка; а ведь подобная мысль погубить
человека может, совершенно погубить. А главное,родная
моя,что я не для себя и тужу,не для себя и страдаю; по мне
все равно, хоть бы и в трескучий мороз без шинели и без
сапогов ходить, я перетерплю и все вынесу, мне ничего;
человек-то я простой, маленький,- но что люди скажут.
Враги-то мои, злые-то языки эти все что заговорят, когда
без шинели пойдешь? Ведь для людей и в шинели ходишь,
да и сапоги, пожалуй, для них же носишь. Сапоги
в таком случае, маточка, душечка вы моя, нужны мне
для поддержки чести и доброго имени; в дырявых же сапогах
и то и другое пропало,- поверьте, маточка, опытности
моей многолетней поверьте; меня, старика, знающего
свет и людей, послушайте, а не пачкунов каких-
нибудь и марателей.
А я вам еще и не рассказывал в подробности, маточка,
как это в сущности все было сегодня, чего я натерпелся
сегодня. А того я натерпелся, столько тяготы душевной
в одно утро вынес, чего иной и в целый год не вынесет.
Вот оно было как: пошел, во-первых, я раным-ранешенько,
чтобы и его-то застать да и на службу поспеть. Дождь
был такой, слякоть такая была сегодня! Я, ясочка моя,
в шинель-то закутался, иду-иду да все думаю: <Господи!
прости, дескать, мои согрешения и пошли исполнение
желаний>. Мимо-ской церкви прошел, перекрестился,
во всех грехах покаялся да вспомнил, что недостойно
мне с господом богом уговариваться. Погрузился я в себя
самого, и глядеть ни на что не хотелось; так уж, не
разбирая дороги, пошел. На улицах было пусто, а кто
встречался, так все такие занятые, озабоченные, да и не
диво: кто в такую пору раннюю и в такую погоду гулять
пойдет! Артель работников испачканных повстречалась
со мною; затолкали меня, мужичье! Робость нашла на
меня, жутко становилось, уж я об деньгах-то и думать,
по правде, не хотел,- на авось, так на авось! У самого
Воскрес