А что я плакала, так это пустяки; я
и сама не знаю, отчего я все плачу. Я больно, раздражительно
чувствую; впечатления мои болезненны. Безоблач-
42
ное, бледное небо, закат солнца, вечернее затишье - все
это,- я уж не знаю,- но я как-то настроена была вчера
принимать все впечатления тяжело и мучительно, так что
сердце переполнялось и душа просила слез. Но зачем я
вам все это пишу? Все это трудно сердцу сказывается,
а пересказывать еще труднее. Но вы меня, может
быть, и поймете. И грусть и смех! Какой вы, право, добрый,
Макар Алексеевич! Вчера вы так и смотрели мне в
глаза, чтоб прочитать в них то, что я чувствую, и восхищались
восторгом моим. Кусточек ли, аллея, полоса воды
- уж вы тут; так и стоите передо мной, охорашиваясь,
и все в глаза мне заглядываете, точно вы мне свои владения
показывали. Это доказывает, что у вас доброе сердце,
Макар Алексеевич. За это-то я вас и люблю. Ну, прощайте.
Я сегодня опять больна; вчера я ноги промочила
и оттого простудилась; Федора тоже чем-то больна, так
что мы обе теперь хворые. Не забывайте меня, заходите
почаще.
Голубчик мой, Варвара Алексеевна!
Ваша
В. Д.
Июня 12.
А я-то думал, маточка, что вы мне все вчерашнее настоящими
стихами опишете, а у вас и всего-то вышел
один простой листик. Я к тому говорю, что вы хотя и мало
мне в листке вашем написали, но зато необыкновенно
хорошо и сладко описали. И природа, и разные картины
сельские, и все остальное про чувства - одним словом,
все это вы очень хорошо описали. А вот у меня так нет
таланту. Хоть десять страниц намарай, никак ничего не
выходит, ничего не опишешь. Я уж пробовал. Пишете вы
мне, родная моя, что я человек добрый, незлобивый, ко
вреду ближнего неспособный и благость господню, в природе
являемую, разумеющий, и разные, наконец, похвалы
воздаете мне. Все это правда, маточка, все это совершенная
правда; я и действительно таков, как вы говорите,
и сам это знаю; но как прочтешь такое, как вы пишете,
так поневоле умилится сердце, а потом разные тягостные
рассуждения придут. А вот прислушайте меня, маточка,
я кое-что расскажу вам, родная моя.
43
Начну с того, что было мне всего семнадцать годочков,
когда я на службу явился, и вот уже скоро тридцать
лет стукнет моему служебному поприщу. Ну, нечего сказать,
износил я вицмундиров довольно; возмужал, поумнел,
людей посмотрел; пожил, могу сказать, что пожил на
свете, так, что меня хотели даже раз к получению креста
представить. Вы, может быть, не верите, а я вам, право,
не лгу. Так что же, маточка,- нашлись на все это злые
люди! А скажу я вам, родная моя, что я хоть и темный
человек, глупый человек, пожалуй, но сердце-то у меня
такое же, как и у другого кого. Так знаете ли, Варенька,
что сделал мне злой человек? А срамно сказать, что он
сделал; спросите - отчего сделал? А оттого, что я смирненький,
а оттого, что я тихонький, а оттого, что добренький!
Не пришелся им по нраву, так вот и пошло на меня.
Сначала началось тем, что, <дескать, вы, Макар Алексеевич,
того да сего>; а потом стало - <что, дескать, у Макара
Алексеевича и не спрашивайте>. А теперь заключили
тем, что, <уж конечно, это Макар Алексеевич!>. Нет,
маточка, видите ли, как дело пошло: все на Макара Алексеевича;
они только и умели сделать, что в пословицу
ввели Макара Алексеевича в целом ведомстве нашем. Да
мало того, что из меня пословицу и чуть ли не бранное
слово сделали,- до сапогов, до мундира, до волос,до фигуры
моей добрались: все не по них, вс
и сама не знаю, отчего я все плачу. Я больно, раздражительно
чувствую; впечатления мои болезненны. Безоблач-
42
ное, бледное небо, закат солнца, вечернее затишье - все
это,- я уж не знаю,- но я как-то настроена была вчера
принимать все впечатления тяжело и мучительно, так что
сердце переполнялось и душа просила слез. Но зачем я
вам все это пишу? Все это трудно сердцу сказывается,
а пересказывать еще труднее. Но вы меня, может
быть, и поймете. И грусть и смех! Какой вы, право, добрый,
Макар Алексеевич! Вчера вы так и смотрели мне в
глаза, чтоб прочитать в них то, что я чувствую, и восхищались
восторгом моим. Кусточек ли, аллея, полоса воды
- уж вы тут; так и стоите передо мной, охорашиваясь,
и все в глаза мне заглядываете, точно вы мне свои владения
показывали. Это доказывает, что у вас доброе сердце,
Макар Алексеевич. За это-то я вас и люблю. Ну, прощайте.
Я сегодня опять больна; вчера я ноги промочила
и оттого простудилась; Федора тоже чем-то больна, так
что мы обе теперь хворые. Не забывайте меня, заходите
почаще.
Голубчик мой, Варвара Алексеевна!
Ваша
В. Д.
Июня 12.
А я-то думал, маточка, что вы мне все вчерашнее настоящими
стихами опишете, а у вас и всего-то вышел
один простой листик. Я к тому говорю, что вы хотя и мало
мне в листке вашем написали, но зато необыкновенно
хорошо и сладко описали. И природа, и разные картины
сельские, и все остальное про чувства - одним словом,
все это вы очень хорошо описали. А вот у меня так нет
таланту. Хоть десять страниц намарай, никак ничего не
выходит, ничего не опишешь. Я уж пробовал. Пишете вы
мне, родная моя, что я человек добрый, незлобивый, ко
вреду ближнего неспособный и благость господню, в природе
являемую, разумеющий, и разные, наконец, похвалы
воздаете мне. Все это правда, маточка, все это совершенная
правда; я и действительно таков, как вы говорите,
и сам это знаю; но как прочтешь такое, как вы пишете,
так поневоле умилится сердце, а потом разные тягостные
рассуждения придут. А вот прислушайте меня, маточка,
я кое-что расскажу вам, родная моя.
43
Начну с того, что было мне всего семнадцать годочков,
когда я на службу явился, и вот уже скоро тридцать
лет стукнет моему служебному поприщу. Ну, нечего сказать,
износил я вицмундиров довольно; возмужал, поумнел,
людей посмотрел; пожил, могу сказать, что пожил на
свете, так, что меня хотели даже раз к получению креста
представить. Вы, может быть, не верите, а я вам, право,
не лгу. Так что же, маточка,- нашлись на все это злые
люди! А скажу я вам, родная моя, что я хоть и темный
человек, глупый человек, пожалуй, но сердце-то у меня
такое же, как и у другого кого. Так знаете ли, Варенька,
что сделал мне злой человек? А срамно сказать, что он
сделал; спросите - отчего сделал? А оттого, что я смирненький,
а оттого, что я тихонький, а оттого, что добренький!
Не пришелся им по нраву, так вот и пошло на меня.
Сначала началось тем, что, <дескать, вы, Макар Алексеевич,
того да сего>; а потом стало - <что, дескать, у Макара
Алексеевича и не спрашивайте>. А теперь заключили
тем, что, <уж конечно, это Макар Алексеевич!>. Нет,
маточка, видите ли, как дело пошло: все на Макара Алексеевича;
они только и умели сделать, что в пословицу
ввели Макара Алексеевича в целом ведомстве нашем. Да
мало того, что из меня пословицу и чуть ли не бранное
слово сделали,- до сапогов, до мундира, до волос,до фигуры
моей добрались: все не по них, вс