ерно, один я: уж и
как бы я вашу милость уважил, уж и как бы ходил, то есть во' как ходил!
Кого ж нам, коли и не вашу милость, уважить? Уж я бы вас вылечил, право бы
вылечил, я и средствие знаю... Право бы, погостили, сударь, ей-богу, вот
великое слово, у нас погостили бы!..
- В самом деле, нет ли какого средства? - заметил Ярослав Ильич... да
и не докончил.
Ордынов сделал напраслину, с диким изумлением оглядев незадолго до
того с ног до головы Ярослава Ильича. Это был, конечно, честнейший и
благороднейший человек, но он теперь понял все, и, признаться, положение
его было весьма затруднительно! Ему хотелось, что называется, лопнуть со
смеха! Будь он один на один вместе с Ордыновым, - два такие друга! -
конечно, Ярослав Ильич не вытерпел бы и неумеренно предался порыву
веселости. Во всяком случае он сделал бы это весьма благородно, с чувством
пожал бы после смеха руку Ордынова, искренно и справедливо уверил бы его,
что чувствует удвоенное уважение к нему и что извиняет во всяком случае...
да, наконец, и глядеть не будет на молодость. Но теперь, при известной
своей деликатности, он был в самом затруднительном положении и почти не
знал, куда скрыть себя...
- Средствия, то есть снадобья! - подхватил Мурин, у которого все лицо
шевельнулось от неловкого восклицания Ярослава Ильича. - Я, то есть,
сударь, по глупости моей мужицкой, вот что сказал бы, - продолжал он,
ступив еще шаг вперед, - книжек вы, сударь, больно зачитались; скажу, умны
больно стали; оно, то есть как по-русски говорится у нас, по-мужицкому, ум
за разум зашел...
- Довольно ! - строго прервал Ярослав Ильич...
- Я иду, - сказал Ордынов, - благодарю вас, Ярослав Ильич; буду, буду
у вас непременно, - говорил он на удвоенные вежливости Ярослава Ильича,
который был не в силах долее его удерживать. - Прощайте, прощайте...
- Прощайте, ваше благородие; прощайте, сударь; не забудьте нас,
навестите нас, грешных.
Ордынов не слыхал ничего более; он вышел как полоумный.
Он не мог вынести более; он был как убитый; сознание его цепенело. Он
глухо чувствовал, что его душит болезнь, но холодное отчаяние воцарялось в
душе его, и только слышал он, что какая-то глухая боль ломит, томит, сосет
ему грудь. Ему хотелось умереть в эту минуту. Ноги его подкосились, и он
присел у забора, не обращая более внимания ни на проходивших людей, ни на
толпу, начинавшую сбираться возле него, ни на оклики и расспросы
любопытных, его окруживших. Но вдруг из множества голосов раздался над ним
голос Мурина. Ордынов поднял голову. Старик действительно стоял перед ним;
бледное лицо его было важно и задумчиво. Это уж был совсем другой человек,
чем тот, который так грубо глумился над ним у Ярослава Ильича. Ордынов
привстал; Мурин взял его за руку и вывел из толпы...
- Тебе еще нужно свой скарб захватить, - сказал он, искоса взглянув на
Ордынова. - Не горюй, барин! - вскрикнул Мурин. - Ты молод, чего горевать!
Ордынов не отвечал.
- Обижаешься, барин? Знать, больно зло тебя взяло... да нечему; всяк
свое холит, всяк свое добро бережет.
- Я не знаю вас, - сказал Ордынов, - я не хочу знать ваших тайн. Но
она! она!.. - проговорил он, и слезы градом, в три ручья, потекли из глаз
его. Ветер срывал их одну за другой с его щек... Ордынов утирал их рукой.
Жест его, взгляд, непроизвольные движения дрожавших посинелых губ - все
предсказывало в нем помешательство.
- Я уж тебе толковал, - сказал Мурин, стиснув брови, -
как бы я вашу милость уважил, уж и как бы ходил, то есть во' как ходил!
Кого ж нам, коли и не вашу милость, уважить? Уж я бы вас вылечил, право бы
вылечил, я и средствие знаю... Право бы, погостили, сударь, ей-богу, вот
великое слово, у нас погостили бы!..
- В самом деле, нет ли какого средства? - заметил Ярослав Ильич... да
и не докончил.
Ордынов сделал напраслину, с диким изумлением оглядев незадолго до
того с ног до головы Ярослава Ильича. Это был, конечно, честнейший и
благороднейший человек, но он теперь понял все, и, признаться, положение
его было весьма затруднительно! Ему хотелось, что называется, лопнуть со
смеха! Будь он один на один вместе с Ордыновым, - два такие друга! -
конечно, Ярослав Ильич не вытерпел бы и неумеренно предался порыву
веселости. Во всяком случае он сделал бы это весьма благородно, с чувством
пожал бы после смеха руку Ордынова, искренно и справедливо уверил бы его,
что чувствует удвоенное уважение к нему и что извиняет во всяком случае...
да, наконец, и глядеть не будет на молодость. Но теперь, при известной
своей деликатности, он был в самом затруднительном положении и почти не
знал, куда скрыть себя...
- Средствия, то есть снадобья! - подхватил Мурин, у которого все лицо
шевельнулось от неловкого восклицания Ярослава Ильича. - Я, то есть,
сударь, по глупости моей мужицкой, вот что сказал бы, - продолжал он,
ступив еще шаг вперед, - книжек вы, сударь, больно зачитались; скажу, умны
больно стали; оно, то есть как по-русски говорится у нас, по-мужицкому, ум
за разум зашел...
- Довольно ! - строго прервал Ярослав Ильич...
- Я иду, - сказал Ордынов, - благодарю вас, Ярослав Ильич; буду, буду
у вас непременно, - говорил он на удвоенные вежливости Ярослава Ильича,
который был не в силах долее его удерживать. - Прощайте, прощайте...
- Прощайте, ваше благородие; прощайте, сударь; не забудьте нас,
навестите нас, грешных.
Ордынов не слыхал ничего более; он вышел как полоумный.
Он не мог вынести более; он был как убитый; сознание его цепенело. Он
глухо чувствовал, что его душит болезнь, но холодное отчаяние воцарялось в
душе его, и только слышал он, что какая-то глухая боль ломит, томит, сосет
ему грудь. Ему хотелось умереть в эту минуту. Ноги его подкосились, и он
присел у забора, не обращая более внимания ни на проходивших людей, ни на
толпу, начинавшую сбираться возле него, ни на оклики и расспросы
любопытных, его окруживших. Но вдруг из множества голосов раздался над ним
голос Мурина. Ордынов поднял голову. Старик действительно стоял перед ним;
бледное лицо его было важно и задумчиво. Это уж был совсем другой человек,
чем тот, который так грубо глумился над ним у Ярослава Ильича. Ордынов
привстал; Мурин взял его за руку и вывел из толпы...
- Тебе еще нужно свой скарб захватить, - сказал он, искоса взглянув на
Ордынова. - Не горюй, барин! - вскрикнул Мурин. - Ты молод, чего горевать!
Ордынов не отвечал.
- Обижаешься, барин? Знать, больно зло тебя взяло... да нечему; всяк
свое холит, всяк свое добро бережет.
- Я не знаю вас, - сказал Ордынов, - я не хочу знать ваших тайн. Но
она! она!.. - проговорил он, и слезы градом, в три ручья, потекли из глаз
его. Ветер срывал их одну за другой с его щек... Ордынов утирал их рукой.
Жест его, взгляд, непроизвольные движения дрожавших посинелых губ - все
предсказывало в нем помешательство.
- Я уж тебе толковал, - сказал Мурин, стиснув брови, -