то уезжавшие только уступали
место другим, а праздник шел своим чередом. Увеселения сменялись одни
другими, и затеям конца не предвиделось. То верховая езда по окрестнос-
тям, целыми партиями, то прогулки в бор или по реке; пикники, обеды в
поле; ужины на большой террасе дома, обставленной тремя рядами драгоцен-
ных цветов, заливавших ароматами свежий ночной воздух, при блестящем ос-
вещении, от которого наши дамы, и без того почти все до одной хоро-
шенькие, казались еще прелестнее с их одушевленными от дневных впечатле-
ний лицами, с их сверкавшими глазками, с их перекрестною резвою речью,
переливавшеюся звонким, как колокольчик, смехом; танцы, музыка, пение;
если хмурилось небо, сочинялись живые картины, шарады, пословицы; устра-
ивался домашний театр. Явились краснобаи, рассказчики, бонмотисты.
Несколько лиц резко обрисовалось на первом плане. Разумеется, злосло-
вие, сплетни шли своим чередом, так как без них и свет не стоит, и мил-
лионы особ перемерли бы от тоски, как мухи. Но так как мне было одиннад-
цать лет, то я и не замечал тогда этих особ, отвлеченный совсем другим,
а если и заметил что, так не все. После уже кое-что пришлось вспомнить.
Только одна блестящая сторона картины могла броситься в мои детские гла-
за, и это всеобщее одушевление, блеск, шум - все это, доселе невиданное
и неслыханное мною, так поразило меня, что я в первые дни совсем расте-
рялся и маленькая голова моя закружилась.
Но я все говорю про свои одиннадцать лет, и, конечно, я был ребенок,
не более как ребенок. Многие из этих прекрасных женщин, лаская меня, еще
не думали справляться с моими годами. Но - странное дело! - какое-то не-
понятное мне самому ощущение уже овладело мною; что-то шелестило уже по
моему сердцу, до сих пор незнакомое и неведомое ему; но отчего оно под-
час горело и билось, будто испуганное, и часто неожиданным румянцем об-
ливалось лицо мое. Порой мне как-то стыдно и даже обидно было за разные
детские мои привилегии. Другой раз как будто удивление одолевало меня, и
я уходил куда-нибудь, где бы не могли меня видеть, как будто для того,
чтоб перевести дух и что-то припомнить, что-то такое, что до сих пор,
казалось мне, я очень хорошо помнил и про что теперь вдруг позабыл, но
без чего, однако ж, мне покуда нельзя показаться и никак нельзя быть.
То, наконец, казалось мне, что я что-то затаил от всех, но ни за что
и никому не сказывал об этом, затем, что стыдно мне, маленькому челове-
ку, до слез. Скоро среди вихря, меня окружавшего, почувствовал я ка-
кое-то одиночество. Тут были и другие дети, но все - или гораздо моложе,
или гораздо старше меня; да, впрочем, не до них было мне. Конечно, ниче-
го б и не случилось со мною, если б я не был в исключительном положении.
На глаза всех этих прекрасных дам я все еще был то же маленькое, неопре-
деленное существо, которое они подчас любили ласкать и с которым им мож-
но было играть, как с маленькой куклой. Особенно одна из них, очарова-
тельная блондинка, с пышными, густейшими волосами, каких я никогда потом
не видел и, верно, никогда не увижу, казалось, поклялась не давать мне
покоя. Меня смущал, а ее веселил смех, раздававшийся кругом нас, который
она поминутно вызывала своими резкими, взбалмошными выходками со мною,
что, видно, доставляло ей огромное наслаждение. В пансионах, между под-
ругами, ее наверно прозвали бы школьницей. Она была чудно хороша, и
что-то было в ее красоте,
место другим, а праздник шел своим чередом. Увеселения сменялись одни
другими, и затеям конца не предвиделось. То верховая езда по окрестнос-
тям, целыми партиями, то прогулки в бор или по реке; пикники, обеды в
поле; ужины на большой террасе дома, обставленной тремя рядами драгоцен-
ных цветов, заливавших ароматами свежий ночной воздух, при блестящем ос-
вещении, от которого наши дамы, и без того почти все до одной хоро-
шенькие, казались еще прелестнее с их одушевленными от дневных впечатле-
ний лицами, с их сверкавшими глазками, с их перекрестною резвою речью,
переливавшеюся звонким, как колокольчик, смехом; танцы, музыка, пение;
если хмурилось небо, сочинялись живые картины, шарады, пословицы; устра-
ивался домашний театр. Явились краснобаи, рассказчики, бонмотисты.
Несколько лиц резко обрисовалось на первом плане. Разумеется, злосло-
вие, сплетни шли своим чередом, так как без них и свет не стоит, и мил-
лионы особ перемерли бы от тоски, как мухи. Но так как мне было одиннад-
цать лет, то я и не замечал тогда этих особ, отвлеченный совсем другим,
а если и заметил что, так не все. После уже кое-что пришлось вспомнить.
Только одна блестящая сторона картины могла броситься в мои детские гла-
за, и это всеобщее одушевление, блеск, шум - все это, доселе невиданное
и неслыханное мною, так поразило меня, что я в первые дни совсем расте-
рялся и маленькая голова моя закружилась.
Но я все говорю про свои одиннадцать лет, и, конечно, я был ребенок,
не более как ребенок. Многие из этих прекрасных женщин, лаская меня, еще
не думали справляться с моими годами. Но - странное дело! - какое-то не-
понятное мне самому ощущение уже овладело мною; что-то шелестило уже по
моему сердцу, до сих пор незнакомое и неведомое ему; но отчего оно под-
час горело и билось, будто испуганное, и часто неожиданным румянцем об-
ливалось лицо мое. Порой мне как-то стыдно и даже обидно было за разные
детские мои привилегии. Другой раз как будто удивление одолевало меня, и
я уходил куда-нибудь, где бы не могли меня видеть, как будто для того,
чтоб перевести дух и что-то припомнить, что-то такое, что до сих пор,
казалось мне, я очень хорошо помнил и про что теперь вдруг позабыл, но
без чего, однако ж, мне покуда нельзя показаться и никак нельзя быть.
То, наконец, казалось мне, что я что-то затаил от всех, но ни за что
и никому не сказывал об этом, затем, что стыдно мне, маленькому челове-
ку, до слез. Скоро среди вихря, меня окружавшего, почувствовал я ка-
кое-то одиночество. Тут были и другие дети, но все - или гораздо моложе,
или гораздо старше меня; да, впрочем, не до них было мне. Конечно, ниче-
го б и не случилось со мною, если б я не был в исключительном положении.
На глаза всех этих прекрасных дам я все еще был то же маленькое, неопре-
деленное существо, которое они подчас любили ласкать и с которым им мож-
но было играть, как с маленькой куклой. Особенно одна из них, очарова-
тельная блондинка, с пышными, густейшими волосами, каких я никогда потом
не видел и, верно, никогда не увижу, казалось, поклялась не давать мне
покоя. Меня смущал, а ее веселил смех, раздававшийся кругом нас, который
она поминутно вызывала своими резкими, взбалмошными выходками со мною,
что, видно, доставляло ей огромное наслаждение. В пансионах, между под-
ругами, ее наверно прозвали бы школьницей. Она была чудно хороша, и
что-то было в ее красоте,