а
ретуз-то и нету!.. Я туда и сюда: сгинули! Ну, как перерыл я все, вижу, что
нет, - так меня по сердцу как будто скребнуло! Бросился я к старушоночке,
сначала ее поклепал, согрешил, а на Емелю, хоть и улика была, что пьяным
сидит человек, и домека не было! "Нет, - говорит моя старушонка, - господь
с тобой, кавалер, на что мне ретузы, носить, что ли, стать? у меня у самой
намедни юбка на добром человеке из вашего брата пропала... Ну, то есть, не
знаю, не ведаю", - говорит. "Кто здесь был, говорю, кто приходил?" - "Да
никто, говорит, кавалер, не приходил; я все здесь была. Емельян Ильич
выходил, да потом и пришел; вон сидит! Его допроси". - "Не брал ли, Емеля,
говорю, по какой-нибудь надобности, ретуз моих новых, помнишь, еще на
помещика строили?" - "Нет, говорит, Астафий Иваныч, я, то есть, энтого, их
не брал-с".
Что за оказия! опять искать начал, искал-искал - нет! А Емеля сидит да
покачивается. Сидел я вот, сударь, так перед ним, над сундуком, на
корточках, да вдруг и накосился на него глазом... Эх-ма! думаю: да так вот
у меня и зажгло сердце в груди; даже в краску бросило. Вдруг и Емеля
посмотрел на меня.
- Нет, говорит, Астафий Иваныч, я ретуз-то ваших, энтого... вы, может,
думаете, что, того, а я их не брал-с.
- Да куда же бы пропасть им, Емельян Ильич?
- Нет, говорит, Астафий Иваныч; не видал совсем.
- Что же, Емельян Ильич, знать, уж они, как там ни есть, взяли да сами
пропали?
- Может, что и сами пропали, Астафий Иваныч.
Я как выслушал его, как был - встал, подошел к окну, засветил
светильню да и сел работу тачать. Жилетку чиновнику, что под нами жил,
переделывал. А у самого так вот и горит, так и воет в груди. То есть легче
б, если б я всем гардеробом печь затопил. Вот и почуял, знать, Емеля, что
меня зло схватило за сердце. Оно, сударь, коли злу человек причастен, так
еще издали чует беду, словно перед грозой птица небесная.
- А вот, Астафий Иванович, - начал Емелюшка (а у самого дрожит
голосенок), - сегодня Антип Прохорыч, фельдшер, на кучеровой жене, что
помер намедни, женился...
Я, то есть, так поглядел на него, да уж злостно, знать, поглядел...
Понял Емеля. Вижу: встает, подошел к кровати и начал около нее что-то
пошаривать. Жду - долго возится, а сам все приговаривает: "Нет как нет,
куда бы им, шельмам, сгинуть!" Жду, что будет; вижу, полез Емеля под
кровать на корточках. Я и не вытерпел.
- Чего вы, говорю, Емельян Ильич, на корточках-то ползаете?
- А вот нет ли ретуз, Астафий Иваныч. Посмотреть, не завалились ли
туда куда-нибудь.
- Да что вам, сударь, говорю (с досады величать его начал), что вам,
сударь, за бедного, простого человека, как я, заступаться; коленки-то
попусту ерзать!
- Да что ж, Астафий Иваныч, я ничего-с... Оно, может, как-нибудь и
найдутся, как поискать.
- Гм... говорю; послушай-ка, Емельян Ильич!
- Что, говорит, Астафий Иваныч?
- Да не ты ли, говорю, их просто украл у меня, как вор и мошенник, за
мою хлеб-соль услужил? - То есть вот как, сударь, меня разобрало тем, что
он на коленках передо мной начал по полу ерзать.
- Нет-с... Астафий Иванович...
А сам, как был, так и остался под кроватью ничком. Долго лежал; потом
выполз. Смотрю: бледный совсем человек, словно простыня. Привстал, сел
подле меня на окно, этак минут с десять сидел.
- Нет, говорит, Астафий Иваныч, - да вдруг и встал и подступил ко мне,
как теперь смотрю, страшный как грех.
- Нет, го
ретуз-то и нету!.. Я туда и сюда: сгинули! Ну, как перерыл я все, вижу, что
нет, - так меня по сердцу как будто скребнуло! Бросился я к старушоночке,
сначала ее поклепал, согрешил, а на Емелю, хоть и улика была, что пьяным
сидит человек, и домека не было! "Нет, - говорит моя старушонка, - господь
с тобой, кавалер, на что мне ретузы, носить, что ли, стать? у меня у самой
намедни юбка на добром человеке из вашего брата пропала... Ну, то есть, не
знаю, не ведаю", - говорит. "Кто здесь был, говорю, кто приходил?" - "Да
никто, говорит, кавалер, не приходил; я все здесь была. Емельян Ильич
выходил, да потом и пришел; вон сидит! Его допроси". - "Не брал ли, Емеля,
говорю, по какой-нибудь надобности, ретуз моих новых, помнишь, еще на
помещика строили?" - "Нет, говорит, Астафий Иваныч, я, то есть, энтого, их
не брал-с".
Что за оказия! опять искать начал, искал-искал - нет! А Емеля сидит да
покачивается. Сидел я вот, сударь, так перед ним, над сундуком, на
корточках, да вдруг и накосился на него глазом... Эх-ма! думаю: да так вот
у меня и зажгло сердце в груди; даже в краску бросило. Вдруг и Емеля
посмотрел на меня.
- Нет, говорит, Астафий Иваныч, я ретуз-то ваших, энтого... вы, может,
думаете, что, того, а я их не брал-с.
- Да куда же бы пропасть им, Емельян Ильич?
- Нет, говорит, Астафий Иваныч; не видал совсем.
- Что же, Емельян Ильич, знать, уж они, как там ни есть, взяли да сами
пропали?
- Может, что и сами пропали, Астафий Иваныч.
Я как выслушал его, как был - встал, подошел к окну, засветил
светильню да и сел работу тачать. Жилетку чиновнику, что под нами жил,
переделывал. А у самого так вот и горит, так и воет в груди. То есть легче
б, если б я всем гардеробом печь затопил. Вот и почуял, знать, Емеля, что
меня зло схватило за сердце. Оно, сударь, коли злу человек причастен, так
еще издали чует беду, словно перед грозой птица небесная.
- А вот, Астафий Иванович, - начал Емелюшка (а у самого дрожит
голосенок), - сегодня Антип Прохорыч, фельдшер, на кучеровой жене, что
помер намедни, женился...
Я, то есть, так поглядел на него, да уж злостно, знать, поглядел...
Понял Емеля. Вижу: встает, подошел к кровати и начал около нее что-то
пошаривать. Жду - долго возится, а сам все приговаривает: "Нет как нет,
куда бы им, шельмам, сгинуть!" Жду, что будет; вижу, полез Емеля под
кровать на корточках. Я и не вытерпел.
- Чего вы, говорю, Емельян Ильич, на корточках-то ползаете?
- А вот нет ли ретуз, Астафий Иваныч. Посмотреть, не завалились ли
туда куда-нибудь.
- Да что вам, сударь, говорю (с досады величать его начал), что вам,
сударь, за бедного, простого человека, как я, заступаться; коленки-то
попусту ерзать!
- Да что ж, Астафий Иваныч, я ничего-с... Оно, может, как-нибудь и
найдутся, как поискать.
- Гм... говорю; послушай-ка, Емельян Ильич!
- Что, говорит, Астафий Иваныч?
- Да не ты ли, говорю, их просто украл у меня, как вор и мошенник, за
мою хлеб-соль услужил? - То есть вот как, сударь, меня разобрало тем, что
он на коленках передо мной начал по полу ерзать.
- Нет-с... Астафий Иванович...
А сам, как был, так и остался под кроватью ничком. Долго лежал; потом
выполз. Смотрю: бледный совсем человек, словно простыня. Привстал, сел
подле меня на окно, этак минут с десять сидел.
- Нет, говорит, Астафий Иваныч, - да вдруг и встал и подступил ко мне,
как теперь смотрю, страшный как грех.
- Нет, го