в нашем сожительстве вам обиду нанес.
Что ж, сударь? и ушел человек. День жду, вот, думаю, воротится к
вечеру - нет! Другой день нет, третий - нет. Испугался я, тоска меня
ворочает; не пью, не ем, не сплю. Обезоружил меня совсем человек! Пошел я
на четвертый день ходить, во все кабачки заглядывал, спрашивал - нет,
пропал Емельянушка!
"Уж сносил ли ты свою голову победную? - думаю. - Может, издох где у
забора пьяненький и теперь, как бревно гнилое, лежишь". Ни жив ни мертв я
домой воротился. На другой день тоже идти искать положил. И сам себя
проклинаю, зачем я тому попустил, чтоб глупый человек на свою волю ушел от
меня. Только смотрю: чем свет, на пятый день (праздник был), скрипит дверь.
Вижу, входит Емеля: синий такой и волосы все в грязи, словно спал на улице;
исхудал весь, как лучина; снял шинелишку, сел ко мне на сундук, глядит на
меня. Обрадовался я, да пуще прежнего тоска к моей душе припаялась. Оно вот
как, сударь, выходит: случись, то есть, надо мной такой грех человеческий,
так я, право слово, говорю: скорей, как собака, издох бы, а не пришел. А
Емеля пришел! Ну, натурально, тяжело человека в таком положении видеть.
Начал я его лелеять, ласкать, утешать. "Ну, говорю, Емельянушка, рад, что
ты воротился. Опоздал бы маленько прийти, я б и сегодня пошел по кабачкам
тебя промышлять. Кушал ли ты?"
- Кушал-с, Астафий Иваныч.
- Полно, кушал ли? Вот, братец, щец вчерашних маленько осталось; на
говядине были, не пустые; а вот и лучку с хлебом. Покушай, говорю: оно на
здоровье не лишнее.
Подал я ему; ну, тут и увидал, что, может, три дня целых не ел
человек, - такой аппетит оказался. Это, значит, его голод ко мне пригнал.
Разголубился я, на него глядя, сердечного. Сем-ка, я думаю, в штофную
сбегаю. Принесу ему отвести душу, да и покончим, полно! Нет у меня больше
на тебя злобы, Емельянушка! Принес винца. Вот, говорю, Емельян Ильич,
выпьем для праздника. Хочешь выпить? оно здорово.
Протянул было он руку, этак жадно протянул, уж взял было, да и
остановился; подождал маленько; смотрю: взял, несет ко рту, плескает у него
винцо на рукав. Нет, донес ко рту, да тотчас и поставил на стол.
- Что ж, Емельянушка?
- Да нет; я, того... Астафий Иваныч.
- Не выпьешь, что ли?
- Да я, Астафий Иваныч, так уж... не буду больше пить, Астафий Иваныч.
- Что ж, ты совсем перестать собрался, Емелюшка, или только сегодня не
будешь?
Промолчал. Смотрю: через минуту положил на руку голову.
- Что ты, уж не заболел ли, Емеля?
- Да так, нездоровится, Астафий Иваныч.
Взял я его и положил на постель. Смотрю, и вправду худо: голова горит,
а самого трясет лихорадкой. Посидел я день над ним; к ночи хуже. Я ему
квасу с маслом и с луком смешал, хлебца подсыпал. Ну, говорю: тюри покушай,
авось будет лучше! Мотает головой. "Нет, говорит, я уж сегодня обедать не
буду, Астафий Иваныч". Чаю ему приготовил, старушоночку замотал совсем, -
нет ничего лучше. Ну, думаю, плохо! Пошел я на третье утро к врачу. У меня
тут медик Костоправов знакомый жил. Еще прежде, когда я у Босомягиных
господ находился, познакомились: лечил он меня. Пришел медик, посмотрел.
"Да нет, говорит, оно плохо. Нечего было, говорит, и посылать за мной. А
пожалуй, дать ему порошков". Ну, порошков-то я не дал; так, думаю, балуется
медик: а между тем наступил пятый день.
Лежал он, сударь, передо мной, кончался. Я сидел на окне, работу в
руках держал. Старушоночка печку топила. Все м
Что ж, сударь? и ушел человек. День жду, вот, думаю, воротится к
вечеру - нет! Другой день нет, третий - нет. Испугался я, тоска меня
ворочает; не пью, не ем, не сплю. Обезоружил меня совсем человек! Пошел я
на четвертый день ходить, во все кабачки заглядывал, спрашивал - нет,
пропал Емельянушка!
"Уж сносил ли ты свою голову победную? - думаю. - Может, издох где у
забора пьяненький и теперь, как бревно гнилое, лежишь". Ни жив ни мертв я
домой воротился. На другой день тоже идти искать положил. И сам себя
проклинаю, зачем я тому попустил, чтоб глупый человек на свою волю ушел от
меня. Только смотрю: чем свет, на пятый день (праздник был), скрипит дверь.
Вижу, входит Емеля: синий такой и волосы все в грязи, словно спал на улице;
исхудал весь, как лучина; снял шинелишку, сел ко мне на сундук, глядит на
меня. Обрадовался я, да пуще прежнего тоска к моей душе припаялась. Оно вот
как, сударь, выходит: случись, то есть, надо мной такой грех человеческий,
так я, право слово, говорю: скорей, как собака, издох бы, а не пришел. А
Емеля пришел! Ну, натурально, тяжело человека в таком положении видеть.
Начал я его лелеять, ласкать, утешать. "Ну, говорю, Емельянушка, рад, что
ты воротился. Опоздал бы маленько прийти, я б и сегодня пошел по кабачкам
тебя промышлять. Кушал ли ты?"
- Кушал-с, Астафий Иваныч.
- Полно, кушал ли? Вот, братец, щец вчерашних маленько осталось; на
говядине были, не пустые; а вот и лучку с хлебом. Покушай, говорю: оно на
здоровье не лишнее.
Подал я ему; ну, тут и увидал, что, может, три дня целых не ел
человек, - такой аппетит оказался. Это, значит, его голод ко мне пригнал.
Разголубился я, на него глядя, сердечного. Сем-ка, я думаю, в штофную
сбегаю. Принесу ему отвести душу, да и покончим, полно! Нет у меня больше
на тебя злобы, Емельянушка! Принес винца. Вот, говорю, Емельян Ильич,
выпьем для праздника. Хочешь выпить? оно здорово.
Протянул было он руку, этак жадно протянул, уж взял было, да и
остановился; подождал маленько; смотрю: взял, несет ко рту, плескает у него
винцо на рукав. Нет, донес ко рту, да тотчас и поставил на стол.
- Что ж, Емельянушка?
- Да нет; я, того... Астафий Иваныч.
- Не выпьешь, что ли?
- Да я, Астафий Иваныч, так уж... не буду больше пить, Астафий Иваныч.
- Что ж, ты совсем перестать собрался, Емелюшка, или только сегодня не
будешь?
Промолчал. Смотрю: через минуту положил на руку голову.
- Что ты, уж не заболел ли, Емеля?
- Да так, нездоровится, Астафий Иваныч.
Взял я его и положил на постель. Смотрю, и вправду худо: голова горит,
а самого трясет лихорадкой. Посидел я день над ним; к ночи хуже. Я ему
квасу с маслом и с луком смешал, хлебца подсыпал. Ну, говорю: тюри покушай,
авось будет лучше! Мотает головой. "Нет, говорит, я уж сегодня обедать не
буду, Астафий Иваныч". Чаю ему приготовил, старушоночку замотал совсем, -
нет ничего лучше. Ну, думаю, плохо! Пошел я на третье утро к врачу. У меня
тут медик Костоправов знакомый жил. Еще прежде, когда я у Босомягиных
господ находился, познакомились: лечил он меня. Пришел медик, посмотрел.
"Да нет, говорит, оно плохо. Нечего было, говорит, и посылать за мной. А
пожалуй, дать ему порошков". Ну, порошков-то я не дал; так, думаю, балуется
медик: а между тем наступил пятый день.
Лежал он, сударь, передо мной, кончался. Я сидел на окне, работу в
руках держал. Старушоночка печку топила. Все м