Постой же ты, думаю: ну, хорошо, Емеля, оставайся, да только
держись теперь у меня, слушай команду!
Вот и думаю себе: начну-ка я его теперь к работе какой приучать, да не
вдруг; пусть сперва погуляет маленько, а я меж тем приглянусь, поищу, к
чему бы такому, Емеля, способность найти в тебе. Потому что на всякое дело,
сударь, наперед всего человеческая способность нужна. И стал я к нему
втихомолку приглядываться. Вижу: отчаянный ты человек, Емельянушка! Начал
я, сударь, сперва с доброго слова: так и сяк, говорю, Емельян Ильич, ты бы
на себя посмотрел да как-нибудь там пооправился.
- Полно гулять! Смотри-ка, в отрепье весь ходишь, шинелишка-то твоя,
простительно сказать, на решето годится; нехорошо! Пора бы, кажется, честь
знать. - Сидит, слушает меня, понуря голову, мой Емельянушка. Чего, сударь!
Уж до того дошел, что язык пропил, слова путного сказать не умеет. Начнешь
ему про огурцы, а он тебе на бобах откликается! слушает меня, долго
слушает, а потом и вздохнет.
- Чего ж ты вздыхаешь, спрашиваю, Емельян Ильич?
- Да так-с, ничего, Астафий Иваныч, не беспокойтесь. А вот сегодня две
бабы, Астафий Иваныч, подрались на улице, одна у другой лукошко с клюквой
невзначай рассыпала.
- Ну, так что ж?
- А другая за то ей нарочно ее же лукошко с клюквой рассыпала, да еще
ногой давить начала.
- Ну, так что ж, Емельян Ильич?
- Да ничего-с, Астафий Иваныч, я только так.
"Ничего-с, только так. Э-эх! думаю, Емеля, Емелюшка! пропил-прогулял
ты головушку!.."
- А то барин ассигнацию обронил на панели в Гороховой, то бишь в
Садовой. А мужик увидал, говорит: мое счастье; а тут
- другой увидал,говорит: нет, мое счастье! Я прежде твоего увидал...
- Ну, Емельян Ильич.
- И задрались мужики, Астафий Иваныч. А городовой подошел, поднял
ассигнацию и отдал барину, а мужиков обоих в будку грозил посадить.
- Ну, так что ж? что же тут такого назидательного есть, Емельянушка?
- Да я ничего-с. Народ смеялся, Астафий Иваныч.
- Э-эх, Емельянушка! что народ! Продал ты за медный алтын свою
душеньку. А знаешь ли что, Емельян Ильич, я скажу-то тебе?
- Чего-с, Астафий Иваныч?
- Возьми-ка работу какую-нибудь, право, возьми. В сотый говорю,
возьми, пожалей себя!
- Что же мне взять такое, Астафий Иваныч? я уж и не знаю, что я такое
возьму; и меня-то никто не возьмет, Астафий Иваныч.
- За то ж тебя и из службы изгнали, Емеля, пьющий ты человек!
- А то вот Власа-буфетчика в контору позвали сегодня, Астафий Иваныч.
- Зачем же, говорю, позвали его, Емельянушка?
- А вот уж и не знаю зачем, Астафий Иваныч. Значит, уж оно там нужно
так было, так и потребовали...
"Э-эх! думаю, пропали мы оба с тобой, Емельянушка! За грехи наши нас
господь наказует!" Ну, что с таким человеком делать прикажете, сударь!
Только хитрый был парень, куды! Слушал он, слушал меня, да потом,
знать, ему надоело, чуть увидит, что я осерчал, возьмет шинелишку да и
улизнет - поминай как звали! день прошатается, придет под вечер пьяненький.
Кто его поил, откуда он деньги брал, уж господь его ведает, не моя в том
вина виновата!..
- Нет, говорю, Емельян Ильич, не сносить тебе головы! Полно пить,
слышишь ты, полно! Другой раз, коли пьяный воротишься, на лестнице будешь у
меня ночевать. Не пущу!..
Выслушав наказ, сидит мой Емеля день, другой; на третий опять улизнул.
Жду-пожду, не приходит! Уж я, признаться сказать, перетрусил, да и ж
держись теперь у меня, слушай команду!
Вот и думаю себе: начну-ка я его теперь к работе какой приучать, да не
вдруг; пусть сперва погуляет маленько, а я меж тем приглянусь, поищу, к
чему бы такому, Емеля, способность найти в тебе. Потому что на всякое дело,
сударь, наперед всего человеческая способность нужна. И стал я к нему
втихомолку приглядываться. Вижу: отчаянный ты человек, Емельянушка! Начал
я, сударь, сперва с доброго слова: так и сяк, говорю, Емельян Ильич, ты бы
на себя посмотрел да как-нибудь там пооправился.
- Полно гулять! Смотри-ка, в отрепье весь ходишь, шинелишка-то твоя,
простительно сказать, на решето годится; нехорошо! Пора бы, кажется, честь
знать. - Сидит, слушает меня, понуря голову, мой Емельянушка. Чего, сударь!
Уж до того дошел, что язык пропил, слова путного сказать не умеет. Начнешь
ему про огурцы, а он тебе на бобах откликается! слушает меня, долго
слушает, а потом и вздохнет.
- Чего ж ты вздыхаешь, спрашиваю, Емельян Ильич?
- Да так-с, ничего, Астафий Иваныч, не беспокойтесь. А вот сегодня две
бабы, Астафий Иваныч, подрались на улице, одна у другой лукошко с клюквой
невзначай рассыпала.
- Ну, так что ж?
- А другая за то ей нарочно ее же лукошко с клюквой рассыпала, да еще
ногой давить начала.
- Ну, так что ж, Емельян Ильич?
- Да ничего-с, Астафий Иваныч, я только так.
"Ничего-с, только так. Э-эх! думаю, Емеля, Емелюшка! пропил-прогулял
ты головушку!.."
- А то барин ассигнацию обронил на панели в Гороховой, то бишь в
Садовой. А мужик увидал, говорит: мое счастье; а тут
- другой увидал,говорит: нет, мое счастье! Я прежде твоего увидал...
- Ну, Емельян Ильич.
- И задрались мужики, Астафий Иваныч. А городовой подошел, поднял
ассигнацию и отдал барину, а мужиков обоих в будку грозил посадить.
- Ну, так что ж? что же тут такого назидательного есть, Емельянушка?
- Да я ничего-с. Народ смеялся, Астафий Иваныч.
- Э-эх, Емельянушка! что народ! Продал ты за медный алтын свою
душеньку. А знаешь ли что, Емельян Ильич, я скажу-то тебе?
- Чего-с, Астафий Иваныч?
- Возьми-ка работу какую-нибудь, право, возьми. В сотый говорю,
возьми, пожалей себя!
- Что же мне взять такое, Астафий Иваныч? я уж и не знаю, что я такое
возьму; и меня-то никто не возьмет, Астафий Иваныч.
- За то ж тебя и из службы изгнали, Емеля, пьющий ты человек!
- А то вот Власа-буфетчика в контору позвали сегодня, Астафий Иваныч.
- Зачем же, говорю, позвали его, Емельянушка?
- А вот уж и не знаю зачем, Астафий Иваныч. Значит, уж оно там нужно
так было, так и потребовали...
"Э-эх! думаю, пропали мы оба с тобой, Емельянушка! За грехи наши нас
господь наказует!" Ну, что с таким человеком делать прикажете, сударь!
Только хитрый был парень, куды! Слушал он, слушал меня, да потом,
знать, ему надоело, чуть увидит, что я осерчал, возьмет шинелишку да и
улизнет - поминай как звали! день прошатается, придет под вечер пьяненький.
Кто его поил, откуда он деньги брал, уж господь его ведает, не моя в том
вина виновата!..
- Нет, говорю, Емельян Ильич, не сносить тебе головы! Полно пить,
слышишь ты, полно! Другой раз, коли пьяный воротишься, на лестнице будешь у
меня ночевать. Не пущу!..
Выслушав наказ, сидит мой Емеля день, другой; на третий опять улизнул.
Жду-пожду, не приходит! Уж я, признаться сказать, перетрусил, да и ж