же пусти его ночевать, а там и на третий
пришел, целый день на окне просидел; тоже ночевать остался. Ну, думаю,
навязался ж он на меня: и пой и корми его, да еще ночевать пускай - вот
бедному человеку, да еще нахлебник на шею садится. А прежде он тоже, как и
ко мне, к одному служащему хаживал, привязался к нему, вместе всё пили; да
тот спился и умер с какого-то горя. А этого звали Емелей, Емельяном
Ильичом. Думаю, думаю: как мне с ним быть? прогнать его - совестно, жалко:
такой жалкий, пропащий человек, что и господи! И бессловесный такой, не
просит, сидит себе, только как собачонка в глаза тебе смотрит. То есть вот
как пьянство человека испортит! Думаю про себя: как скажу я ему: ступай-ка
ты, Емельянушка, вон; нечего тебе делать у меня; не к тому попал; самому
скоро перекусить будет нечем, как же мне держать тебя на своих харчах?
Думаю, сижу, что он сделает, как я такое скажу ему? Ну, и вижу сам про
себя, как бы долго он глядел на меня, когда бы услыхал мою речь, как бы
долго сидел и не понимал ни слова, как бы потом, когда вдомек бы взял,
встал бы с окна, взял бы свой узелок, как теперь вижу, клетчатый, красный,
дырявый, в который бог знает что завертывал и всюду с собой носил, как бы
оправил свою шинелишку, так, чтоб и прилично было, и тепло, да и дырьев
было бы не видать, - деликатный был человек! как бы отворил потом дверь да
и вышел бы с слезинкой на лестницу. Ну, не пропадать же совсем человеку...
жалко стало! А тут потом, думаю, мне-то самому каково! Постой же, смекаю
про себя, Емельянушка, недолго тебе у меня пировать; вот скоро съеду, тогда
не найдешь. Ну-с, сударь, съехали мы; тогда еще Александр Филимонович,
барин (теперь покойник, царство ему небесное), говорят: очень остаюсь тобою
доволен, Астафий, воротимся все из деревни, не забудем тебя, опять возьмем.
А я у них в дворецких проживал, - добрый был барин, да умер в том же году.
Ну, как проводили мы их, взял я свое добро, деньжонок кой-какие было,
думаю, попокоюсь себе, да и съехал я к одной старушоночке, угол занял у
ней. А у ней и всего-то один угол свободный был. Тоже в нянюшках где-то
была, так теперь особо жила, пансион получала. Ну, думаю, прощай теперь,
Емельянушка, родной человек, не найдешь ты меня! Что ж, сударь, думаете?
Воротился я повечеру (к знакомому человеку повидаться ходил) и первого вижу
Емелю, сидит себе у меня на сундуке, и клетчатый узелок подле него, сидит в
шинелишке, меня поджидает... да от скуки еще книжку церковную у старухи
взял, вверх ногами держит. Нашел-таки! И руки у меня опустились. Ну, думаю,
нечего делать, - зачем сначала не гнал? Да прямо и спрашиваю: "Принес ли
паспорт, Емеля?"
Я тут, сударь, сел да начал раздумывать: что ж он,скитающийся человек,
много ль помехи мне сделает? И вышло, по раздумье, что немногого будет
стоить помеха. Кушать ему надо, думаю. Ну, хлебца кусочек утром, да чтоб
приправа посмачнее была, так лучку купить. Да в полдень ему тоже хлебца да
лучку дать; да повечерять тоже лучку с квасом да хлебца, если хлебца
захочет. А навернутся щи какие-нибудь, так мы уж оба по горлышко сыты. Я-то
есть много не ем, а пьющий человек, известно, ничего не ест: ему бы только
настоечки да зелена винца. Доконает он меня на питейном, подумал я, да тут
же, сударь, и другое в голову пришло, и ведь как забрало меня. Да так, что
вот если б Емеля ушел, так я бы жизни не рад был... Порешил же я тогда быть
ему отцом-благодетелем. Воздержу, думаю, его от злой гибели, отучу его
чарочку знать!
пришел, целый день на окне просидел; тоже ночевать остался. Ну, думаю,
навязался ж он на меня: и пой и корми его, да еще ночевать пускай - вот
бедному человеку, да еще нахлебник на шею садится. А прежде он тоже, как и
ко мне, к одному служащему хаживал, привязался к нему, вместе всё пили; да
тот спился и умер с какого-то горя. А этого звали Емелей, Емельяном
Ильичом. Думаю, думаю: как мне с ним быть? прогнать его - совестно, жалко:
такой жалкий, пропащий человек, что и господи! И бессловесный такой, не
просит, сидит себе, только как собачонка в глаза тебе смотрит. То есть вот
как пьянство человека испортит! Думаю про себя: как скажу я ему: ступай-ка
ты, Емельянушка, вон; нечего тебе делать у меня; не к тому попал; самому
скоро перекусить будет нечем, как же мне держать тебя на своих харчах?
Думаю, сижу, что он сделает, как я такое скажу ему? Ну, и вижу сам про
себя, как бы долго он глядел на меня, когда бы услыхал мою речь, как бы
долго сидел и не понимал ни слова, как бы потом, когда вдомек бы взял,
встал бы с окна, взял бы свой узелок, как теперь вижу, клетчатый, красный,
дырявый, в который бог знает что завертывал и всюду с собой носил, как бы
оправил свою шинелишку, так, чтоб и прилично было, и тепло, да и дырьев
было бы не видать, - деликатный был человек! как бы отворил потом дверь да
и вышел бы с слезинкой на лестницу. Ну, не пропадать же совсем человеку...
жалко стало! А тут потом, думаю, мне-то самому каково! Постой же, смекаю
про себя, Емельянушка, недолго тебе у меня пировать; вот скоро съеду, тогда
не найдешь. Ну-с, сударь, съехали мы; тогда еще Александр Филимонович,
барин (теперь покойник, царство ему небесное), говорят: очень остаюсь тобою
доволен, Астафий, воротимся все из деревни, не забудем тебя, опять возьмем.
А я у них в дворецких проживал, - добрый был барин, да умер в том же году.
Ну, как проводили мы их, взял я свое добро, деньжонок кой-какие было,
думаю, попокоюсь себе, да и съехал я к одной старушоночке, угол занял у
ней. А у ней и всего-то один угол свободный был. Тоже в нянюшках где-то
была, так теперь особо жила, пансион получала. Ну, думаю, прощай теперь,
Емельянушка, родной человек, не найдешь ты меня! Что ж, сударь, думаете?
Воротился я повечеру (к знакомому человеку повидаться ходил) и первого вижу
Емелю, сидит себе у меня на сундуке, и клетчатый узелок подле него, сидит в
шинелишке, меня поджидает... да от скуки еще книжку церковную у старухи
взял, вверх ногами держит. Нашел-таки! И руки у меня опустились. Ну, думаю,
нечего делать, - зачем сначала не гнал? Да прямо и спрашиваю: "Принес ли
паспорт, Емеля?"
Я тут, сударь, сел да начал раздумывать: что ж он,скитающийся человек,
много ль помехи мне сделает? И вышло, по раздумье, что немногого будет
стоить помеха. Кушать ему надо, думаю. Ну, хлебца кусочек утром, да чтоб
приправа посмачнее была, так лучку купить. Да в полдень ему тоже хлебца да
лучку дать; да повечерять тоже лучку с квасом да хлебца, если хлебца
захочет. А навернутся щи какие-нибудь, так мы уж оба по горлышко сыты. Я-то
есть много не ем, а пьющий человек, известно, ничего не ест: ему бы только
настоечки да зелена винца. Доконает он меня на питейном, подумал я, да тут
же, сударь, и другое в голову пришло, и ведь как забрало меня. Да так, что
вот если б Емеля ушел, так я бы жизни не рад был... Порешил же я тогда быть
ему отцом-благодетелем. Воздержу, думаю, его от злой гибели, отучу его
чарочку знать!