нь после обеда, когда Астафий Иванович примерял мне
сюртук, который был у него в переделке, опять кто-то вошел в переднюю. Я
приотворил дверь.
Вчерашний господин, на моих же глазах, преспокойно снял с вешалки мою
бекешь, сунул ее под мышку и пустился вон из квартиры. Аграфена все время
смотрела на него, разинув рот от удивления, и больше ничего не сделала для
защиты бекеши. Астафий Иванович пустился вслед за мошенником и через десять
минут воротился, весь запыхавшись, с пустыми руками. Сгинул да пропал
человек!
- Ну, неудача, Астафий Иванович. Хорошо еще, что шинель нам осталась!
А то бы совсем посадил на мель, мошенник!
Но Астафия Ивановича все это так поразило, что я даже позабыл о
покраже, на него глядя. Он опомниться не мог. Поминутно бросал работу,
которою был занят, поминутно начинал сызнова рассказывать дело, каким это
образом все случилось, как он стоял, как вот в глазах, в двух шагах, сняли
бекешь и как это все устроилось, что и поймать нельзя было. Потом опять
садился за работу; потом опять бросал все, и я видел, как, наконец, пошел
он к дворнику рассказать и попрекнуть его, что на своем дворе таким делам
быть попускает. Потом воротился и Аграфену начал бранить. Потом опять сел
за работу и долго еще бормотал про себя, что вот как это все дело
случилось, как он тут стоял, а я там и как вот в глазах, в двух шагах,
сняли бекешь и т. д. Одним словом, Астафий Иванович, хотя дело сделать
умел, однако был большой кропотун и хлопотун.
- Одурачили нас с тобой, Астафий Иваныч! - сказал я ему вечером,
подавая ему стакан чая и желая от скуки опять вызвать рассказ о пропавшей
бекеше, который от частого повторения и от глубокой искренности рассказчика
начинал становиться очень комическим.
- Одурачили, сударь! Да просто вчуже досадно, зло пробирает, хоть и не
моя одежа пропала. И по-моему, нет гадины хуже вора на свете. Иной хоть
задаром берет, а этот твой труд, пот, за него пролитой, время твое у тебя
крадет... Гадость, тьфу! говорить не хочется, зло берет. Как это вам,
сударь, своего добра не жалко?
- Да, оно правда, Астафий Иваныч; уж лучше сгори вещь, а вору уступить
досадно, не хочется.
- Да уж чего тут хочется! Конечно, вор вору розь... А был, сударь, со
мной один случай, что попал я и на честного вора.
- Как на честного! Да какой же вор честный, Астафий Иваныч?
- Оно, сударь, правда! Какой же вор честный, и не бывает такого. Я
только хотел сказать, что честный, кажется, был человек, а украл. Просто
жалко было его.
- А как это было, Астафий Иваныч?
- Да было, сударь, тому назад года два. Пришлось мне тогда без малого
год быть без места, а когда еще доживал я на месте, сошелся со мной один
пропащий совсем человек. Так, в харчевне сошлись. Пьянчужка такой,
потаскун, тунеядец, служил прежде где-то, да его за пьяную жизнь уж давно
из службы выключили. Такой недостойный! ходил он уж бог знает в чем! Иной
раз так думаешь, есть ли рубашка у него под шинелью; все, что ни заведется,
пропьет. Да не буян; характером смирен, такой ласковый, добрый, и не
просит, все совестится: ну, сам видишь, что хочется выпить бедняге, и
поднесешь. Ну, так-то я с ним и сошелся, то есть он ко мне привязался...
мне-то все равно. И какой был человек! Как собачонка привяжется, ты туда -
и он за тобой; а всего один раз только виделись, мозгляк такой! Сначала
пусти его переночевать - ну, пустил; вижу, и паспорт в порядке, человек
ничего! Потом, на другой день, то
сюртук, который был у него в переделке, опять кто-то вошел в переднюю. Я
приотворил дверь.
Вчерашний господин, на моих же глазах, преспокойно снял с вешалки мою
бекешь, сунул ее под мышку и пустился вон из квартиры. Аграфена все время
смотрела на него, разинув рот от удивления, и больше ничего не сделала для
защиты бекеши. Астафий Иванович пустился вслед за мошенником и через десять
минут воротился, весь запыхавшись, с пустыми руками. Сгинул да пропал
человек!
- Ну, неудача, Астафий Иванович. Хорошо еще, что шинель нам осталась!
А то бы совсем посадил на мель, мошенник!
Но Астафия Ивановича все это так поразило, что я даже позабыл о
покраже, на него глядя. Он опомниться не мог. Поминутно бросал работу,
которою был занят, поминутно начинал сызнова рассказывать дело, каким это
образом все случилось, как он стоял, как вот в глазах, в двух шагах, сняли
бекешь и как это все устроилось, что и поймать нельзя было. Потом опять
садился за работу; потом опять бросал все, и я видел, как, наконец, пошел
он к дворнику рассказать и попрекнуть его, что на своем дворе таким делам
быть попускает. Потом воротился и Аграфену начал бранить. Потом опять сел
за работу и долго еще бормотал про себя, что вот как это все дело
случилось, как он тут стоял, а я там и как вот в глазах, в двух шагах,
сняли бекешь и т. д. Одним словом, Астафий Иванович, хотя дело сделать
умел, однако был большой кропотун и хлопотун.
- Одурачили нас с тобой, Астафий Иваныч! - сказал я ему вечером,
подавая ему стакан чая и желая от скуки опять вызвать рассказ о пропавшей
бекеше, который от частого повторения и от глубокой искренности рассказчика
начинал становиться очень комическим.
- Одурачили, сударь! Да просто вчуже досадно, зло пробирает, хоть и не
моя одежа пропала. И по-моему, нет гадины хуже вора на свете. Иной хоть
задаром берет, а этот твой труд, пот, за него пролитой, время твое у тебя
крадет... Гадость, тьфу! говорить не хочется, зло берет. Как это вам,
сударь, своего добра не жалко?
- Да, оно правда, Астафий Иваныч; уж лучше сгори вещь, а вору уступить
досадно, не хочется.
- Да уж чего тут хочется! Конечно, вор вору розь... А был, сударь, со
мной один случай, что попал я и на честного вора.
- Как на честного! Да какой же вор честный, Астафий Иваныч?
- Оно, сударь, правда! Какой же вор честный, и не бывает такого. Я
только хотел сказать, что честный, кажется, был человек, а украл. Просто
жалко было его.
- А как это было, Астафий Иваныч?
- Да было, сударь, тому назад года два. Пришлось мне тогда без малого
год быть без места, а когда еще доживал я на месте, сошелся со мной один
пропащий совсем человек. Так, в харчевне сошлись. Пьянчужка такой,
потаскун, тунеядец, служил прежде где-то, да его за пьяную жизнь уж давно
из службы выключили. Такой недостойный! ходил он уж бог знает в чем! Иной
раз так думаешь, есть ли рубашка у него под шинелью; все, что ни заведется,
пропьет. Да не буян; характером смирен, такой ласковый, добрый, и не
просит, все совестится: ну, сам видишь, что хочется выпить бедняге, и
поднесешь. Ну, так-то я с ним и сошелся, то есть он ко мне привязался...
мне-то все равно. И какой был человек! Как собачонка привяжется, ты туда -
и он за тобой; а всего один раз только виделись, мозгляк такой! Сначала
пусти его переночевать - ну, пустил; вижу, и паспорт в порядке, человек
ничего! Потом, на другой день, то