Диоген, или то и другое вместе, и вот будущая роль моя в человечестве.
Так легкомысленно и навязчиво (правда, - в горячке) торопился
высказаться передо мной Иван Матвеич, подобно тем слабохарактерным бабам,
про которых говорит пословица, что они не могут удержать секрета. Да и все
то, что сообщил он мне о крокодиле, показалось мне весьма подозрительным.
Ну как можно, чтоб крокодил был совершенно пустой? Бьюсь об заклад, что в
этом он прихвастнул из тщеславия и отчасти, чтоб меня унизить. Правда, он
был больной, а больному надо уважить; но, признаюсь откровенно, я всегда
терпеть не мог Ивана Матвеича. Всю жизнь, начиная с самого детства, я желал
и не мог избавиться от его опеки. Тысячу раз хотел было я с ним совсем
расплеваться, и каждый раз меня опять тянуло к нему, как будто я все еще
надеялся ему что-то доказать и за что-то отмстить. Странная вещь эта
дружба! Положительно могу сказать, что я на девять десятых был с ним дружен
из злобы. На этот раз мы простились, однако же, с чувством.
- Ваш друк ошень умна шеловек, - сказал мне вполголоса немец,
собираясь меня провожать; он все время прилежно слушал наш разговор.
- A propos, - сказал я, - чтоб не забыть, - сколько бы взяли вы за
вашего крокодила, на случай если б вздумали у вас его покупать?
Иван Матвеич, слышавший вопрос, с любопытством выжидал ответа. Видимо
было, что ему не хотелось, чтоб немец взял мало; по крайней мере он как-то
особенно крякнул при моем вопросе.
Сначала немец и слушать не хотел, даже рассердился.
- Никто не смейт покупат мой собственный крокодиль! - вскричал он
яростно и покраснел, как вареный рак. - Я не хатит продавайт крокодиль. Я
миллион талер не стану браль за крокодиль. Я сто тридцать талер сегодня с
публикум браль, я завтра десять тысяч талеp собраль, а потом сто тысяч
талеp каждый день собираль. Не хочу продаваль!
Иван Матвеич даже захихикал от удовольствия.
Скрепя сердце, хладнокровно и рассудительно, - ибо исполнял
обязанность истинного друга, - намекнул я сумасбродному немцу, что расчеты
его не совсем верны, что если он каждый день будет собирать по сту тысяч,
то в четыре дня у него перебывает весь Петербург и потом уже не с кого
будет собирать, что в животе и смерти волен бог, что крокодил может
как-нибудь лопнуть, а Иван Матвеич заболеть и помереть и проч., и проч.
Немец задумался.
- Я будет ему капли из аптеки даваль, - сказал он, надумавшись, - и
ваш друк не будет умираль.
- Капли каплями, - сказал я, - но возьмите и то, что может затеяться
судебный процесс. Супруга Ивана Матвеича может потребовать своего законного
супруга. Вы вот намерены богатеть, а намерены ли вы назначить хоть
какую-нибудь пенсию Елене Ивановне?
- Нет, не мереваль! - решительно и строго отвечал немец.
- Нетт, не мереваль! - подхватила, даже со злобою, муттер.
- Итак, не лучше ли вам взять что-нибудь теперь, разом, хоть и
умеренное, но верное и солидное, чем предаваться неизвестности? Долгом
считаю присовокупить, что спрашиваю вас не из одного только праздного
любопытства.
Немец взял муттер и удалился с нею для совещаний в угол, где стоял
шкаф с самой большой и безобразнейшей из всей коллекции обезьяной.
- Вот увидишь! - сказал мне Иван Матвеич.
Что до меня касается, я в эту минуту сгорал желанием, во-первых, -
избить больно немца, во-вторых, еще более избить муттер, а в-третьих, всех
больше и больнее избить
Так легкомысленно и навязчиво (правда, - в горячке) торопился
высказаться передо мной Иван Матвеич, подобно тем слабохарактерным бабам,
про которых говорит пословица, что они не могут удержать секрета. Да и все
то, что сообщил он мне о крокодиле, показалось мне весьма подозрительным.
Ну как можно, чтоб крокодил был совершенно пустой? Бьюсь об заклад, что в
этом он прихвастнул из тщеславия и отчасти, чтоб меня унизить. Правда, он
был больной, а больному надо уважить; но, признаюсь откровенно, я всегда
терпеть не мог Ивана Матвеича. Всю жизнь, начиная с самого детства, я желал
и не мог избавиться от его опеки. Тысячу раз хотел было я с ним совсем
расплеваться, и каждый раз меня опять тянуло к нему, как будто я все еще
надеялся ему что-то доказать и за что-то отмстить. Странная вещь эта
дружба! Положительно могу сказать, что я на девять десятых был с ним дружен
из злобы. На этот раз мы простились, однако же, с чувством.
- Ваш друк ошень умна шеловек, - сказал мне вполголоса немец,
собираясь меня провожать; он все время прилежно слушал наш разговор.
- A propos, - сказал я, - чтоб не забыть, - сколько бы взяли вы за
вашего крокодила, на случай если б вздумали у вас его покупать?
Иван Матвеич, слышавший вопрос, с любопытством выжидал ответа. Видимо
было, что ему не хотелось, чтоб немец взял мало; по крайней мере он как-то
особенно крякнул при моем вопросе.
Сначала немец и слушать не хотел, даже рассердился.
- Никто не смейт покупат мой собственный крокодиль! - вскричал он
яростно и покраснел, как вареный рак. - Я не хатит продавайт крокодиль. Я
миллион талер не стану браль за крокодиль. Я сто тридцать талер сегодня с
публикум браль, я завтра десять тысяч талеp собраль, а потом сто тысяч
талеp каждый день собираль. Не хочу продаваль!
Иван Матвеич даже захихикал от удовольствия.
Скрепя сердце, хладнокровно и рассудительно, - ибо исполнял
обязанность истинного друга, - намекнул я сумасбродному немцу, что расчеты
его не совсем верны, что если он каждый день будет собирать по сту тысяч,
то в четыре дня у него перебывает весь Петербург и потом уже не с кого
будет собирать, что в животе и смерти волен бог, что крокодил может
как-нибудь лопнуть, а Иван Матвеич заболеть и помереть и проч., и проч.
Немец задумался.
- Я будет ему капли из аптеки даваль, - сказал он, надумавшись, - и
ваш друк не будет умираль.
- Капли каплями, - сказал я, - но возьмите и то, что может затеяться
судебный процесс. Супруга Ивана Матвеича может потребовать своего законного
супруга. Вы вот намерены богатеть, а намерены ли вы назначить хоть
какую-нибудь пенсию Елене Ивановне?
- Нет, не мереваль! - решительно и строго отвечал немец.
- Нетт, не мереваль! - подхватила, даже со злобою, муттер.
- Итак, не лучше ли вам взять что-нибудь теперь, разом, хоть и
умеренное, но верное и солидное, чем предаваться неизвестности? Долгом
считаю присовокупить, что спрашиваю вас не из одного только праздного
любопытства.
Немец взял муттер и удалился с нею для совещаний в угол, где стоял
шкаф с самой большой и безобразнейшей из всей коллекции обезьяной.
- Вот увидишь! - сказал мне Иван Матвеич.
Что до меня касается, я в эту минуту сгорал желанием, во-первых, -
избить больно немца, во-вторых, еще более избить муттер, а в-третьих, всех
больше и больнее избить