значит, тут любовь, любовь
страстная, верная, стремящаяся... Вы любви не оценили, милая Елена
Ивановна, любви!
- Не хочу, не хочу, и слышать ничего не хочу! - отмахивалась она своей
маленькой, хорошенькой ручкой, на которой блистали только что вымытые и
вычищенные щеткой розовые ноготки. - Противный! Вы доведете меня до слез.
Полезайте сами, если это вам приятно. Ведь вы друг, ну и ложитесь там с ним
рядом из дружбы, и спорьте всю жизнь о каких-нибудь скучных науках...
- Напрасно вы так смеетесь над сим предположением, - с важностью
остановил я легкомысленную женщину, - Иван Матвеич и без того меня звал
туда. Конечно, вас привлекает туда долг, меня же только одно великодушие;
но, рассказывая мне вчера о необыкновенной растяжимости крокодиловой, Иван
Матвеич сделал весьма ясный намек, что не только вам обоим, но даже и мне в
качестве домашнего друга можно бы поместиться с вами вместе, втроем,
особенно если б я захотел того, а потому...
- Как так, втроем? - вскричала Елена Ивановна, с удивлением смотря на
меня. - Так как же мы... так все трое и будем там вместе? Ха-ха-ха! Какие
вы оба глупые! Ха-ха-ха! Я вас непременно буду там все время щипать,
негодный вы эдакой, ха-ха-ха!
И она, откинувшись на спинку дивана, расхохоталась до слезинок. Все
это - и слезы, и смех - было до того обольстительно, что я не вытерпел и с
увлечением бросился целовать у ней ручки, чему она не противилась, хотя и
выдрала меня легонько, в знак пpимирения, за уши.
Затем мы оба развеселились, и я подробно рассказал ей все вчеpашние
планы Ивана Матвеича. Мысль о приемных вечерах и об открытом салоне ей
очень понравилась.
- Но только надо будет очень много новых платьев, - заметила она, - и
потому надо, чтоб Иван Матвеич присылал как можно скорее и как можно больше
жалованья... Только... только как же это, - прибавила она в раздумье, - как
же это его будут приносить ко мне в ящике? Это очень смешно. Я не хочу,
чтоб моего мужа носили в ящике. Мне будет очень стыдно пред гостями... Я не
хочу, нет, не хочу.
- Кстати, чтоб не забыть, был у вас вчера вечером Тимофей Семеныч?
- Ах, был; приехал утешать, и, вообразите, мы с ним все в свои козыри
играли. Он на конфеты, а коль я проиграю - он мне ручки целует. Такой
негодный и, вообразите, чуть было в маскарад со мной не поехал. Право!
- Увлечение! - заметил я, - да и кто не увлечется вами,
обольстительная!
- Ну уж вы, поехали с вашими комплиментами! Постойте, я вас ущипну на
дорогу. Я ужасно хорошо выучилась теперь щипаться. Ну что, каково! Да,
кстати, вы говорите, Иван Матвеич часто обо мне вчера говорил?
- Н-н-нет, не то чтобы очень... Признаюсь вам, он более думает теперь
о судьбах всего человечества и хочет...
- Ну и пусть его! Не договаривайте! Верно, скука ужасная. Я как-нибудь
его навещу. Завтра непременно поеду. Только не сегодня; голова болит, а к
тому же там будет так много публики... Скажут: это жена его, пристыдят...
Прощайте. Вечером вы ведь... там?
- У него, у него. Велел приезжать и газет привезти.
- Ну вот и славно. И ступайте к нему и читайте. А ко мне сегодня не
заезжайте. Я нездорова, а может, и в гости поеду. Ну прощайте, шалун.
"Это черномазенький у ней будет вечером", - подумал я про себя.
В канцелярии я, разумеется, не подал и виду, что меня пожирают такие
заботы и хлопоты. Но вскоре заметил я, что некоторые из прогрессивнейших
газет наших к
страстная, верная, стремящаяся... Вы любви не оценили, милая Елена
Ивановна, любви!
- Не хочу, не хочу, и слышать ничего не хочу! - отмахивалась она своей
маленькой, хорошенькой ручкой, на которой блистали только что вымытые и
вычищенные щеткой розовые ноготки. - Противный! Вы доведете меня до слез.
Полезайте сами, если это вам приятно. Ведь вы друг, ну и ложитесь там с ним
рядом из дружбы, и спорьте всю жизнь о каких-нибудь скучных науках...
- Напрасно вы так смеетесь над сим предположением, - с важностью
остановил я легкомысленную женщину, - Иван Матвеич и без того меня звал
туда. Конечно, вас привлекает туда долг, меня же только одно великодушие;
но, рассказывая мне вчера о необыкновенной растяжимости крокодиловой, Иван
Матвеич сделал весьма ясный намек, что не только вам обоим, но даже и мне в
качестве домашнего друга можно бы поместиться с вами вместе, втроем,
особенно если б я захотел того, а потому...
- Как так, втроем? - вскричала Елена Ивановна, с удивлением смотря на
меня. - Так как же мы... так все трое и будем там вместе? Ха-ха-ха! Какие
вы оба глупые! Ха-ха-ха! Я вас непременно буду там все время щипать,
негодный вы эдакой, ха-ха-ха!
И она, откинувшись на спинку дивана, расхохоталась до слезинок. Все
это - и слезы, и смех - было до того обольстительно, что я не вытерпел и с
увлечением бросился целовать у ней ручки, чему она не противилась, хотя и
выдрала меня легонько, в знак пpимирения, за уши.
Затем мы оба развеселились, и я подробно рассказал ей все вчеpашние
планы Ивана Матвеича. Мысль о приемных вечерах и об открытом салоне ей
очень понравилась.
- Но только надо будет очень много новых платьев, - заметила она, - и
потому надо, чтоб Иван Матвеич присылал как можно скорее и как можно больше
жалованья... Только... только как же это, - прибавила она в раздумье, - как
же это его будут приносить ко мне в ящике? Это очень смешно. Я не хочу,
чтоб моего мужа носили в ящике. Мне будет очень стыдно пред гостями... Я не
хочу, нет, не хочу.
- Кстати, чтоб не забыть, был у вас вчера вечером Тимофей Семеныч?
- Ах, был; приехал утешать, и, вообразите, мы с ним все в свои козыри
играли. Он на конфеты, а коль я проиграю - он мне ручки целует. Такой
негодный и, вообразите, чуть было в маскарад со мной не поехал. Право!
- Увлечение! - заметил я, - да и кто не увлечется вами,
обольстительная!
- Ну уж вы, поехали с вашими комплиментами! Постойте, я вас ущипну на
дорогу. Я ужасно хорошо выучилась теперь щипаться. Ну что, каково! Да,
кстати, вы говорите, Иван Матвеич часто обо мне вчера говорил?
- Н-н-нет, не то чтобы очень... Признаюсь вам, он более думает теперь
о судьбах всего человечества и хочет...
- Ну и пусть его! Не договаривайте! Верно, скука ужасная. Я как-нибудь
его навещу. Завтра непременно поеду. Только не сегодня; голова болит, а к
тому же там будет так много публики... Скажут: это жена его, пристыдят...
Прощайте. Вечером вы ведь... там?
- У него, у него. Велел приезжать и газет привезти.
- Ну вот и славно. И ступайте к нему и читайте. А ко мне сегодня не
заезжайте. Я нездорова, а может, и в гости поеду. Ну прощайте, шалун.
"Это черномазенький у ней будет вечером", - подумал я про себя.
В канцелярии я, разумеется, не подал и виду, что меня пожирают такие
заботы и хлопоты. Но вскоре заметил я, что некоторые из прогрессивнейших
газет наших к