ной процесс с
таким вниманием и любопытством, какого даже и не запомню. "Ибо, - думал я в
ту роковую минуту, - что, если б вместо Ивана Матвеича случилось все это со
мной, - какова была бы тогда мне неприятность!" Но к делу. Крокодил начал с
того, что, повернув бедного Ивана Матвеича в своих ужасных челюстях к себе
ногами, сперва проглотил самые ноги; потом, отрыгнув немного Ивана
Матвеича, старавшегося выскочить и цеплявшегося руками за ящик, вновь
втянул его в себя уже выше поясницы. Потом, отрыгнув еще, глотнул еще и еще
раз. Таким образом Иван Матвеич видимо исчезал в глазах наших. Наконец,
глотнув окончательно, крокодил вобрал в себя всего моего образованного
друга и на этот раз уже без остатка. На поверхности крокодила можно было
заметить, как проходил по его внутренности Иван Матвеич со всеми своими
формами. Я было уже готовился закричать вновь, как вдруг судьба еще раз
захотела вероломно подшутить над нами: крокодил понатужился, вероятно
давясь от огромности проглоченного им предмета, снова раскрыл всю ужасную
пасть свою, и из нее, в виде последней отрыжки, вдруг на одну секунду
выскочила голова Ивана Матвеича, с отчаянным выражением в лице, причем очки
его мгновенно свалились с его носу на дно ящика. Казалось, эта отчаянная
голова для того только и выскочила, чтоб еще раз бросить последний взгляд
на все предметы и мысленно проститься со всеми светскими удовольствиями. Но
она не успела в своем намерении: крокодил вновь собрался с силами, глотнул
- и вмиг она снова исчезла, в этот раз уже навеки. Это появление и
исчезновение еще живой человеческой головы было так ужасно, но вместе с тем
- от быстроты ли и неожиданности действия или вследствие падения с носу
очков - заключало в себе что-то до того смешное, что я вдруг и совсем
неожиданно фыркнул; но, спохватившись, что смеяться в такую минуту мне в
качестве домашнего друга неприлично, обратился тотчас же к Елене Ивановне и
с симпатическим видом сказал ей:
- Теперь капут нашему Ивану Матвеичу!
Не могу даже и подумать выразить, до какой степени было сильно
волнение Елены Ивановны в продолжение всего процесса. Сначала, после
первого крика, она как бы замерла на месте и смотрела на представлявшуюся
ей кутерьму, по-видимому, равнодушно, но с чрезвычайно выкатившимися
глазами; потом вдруг залилась раздирающим воплем, но я схватил ее за руки.
В это мгновение и хозяин, сначала тоже отупевший от ужаса, вдруг всплеснул
руками и закричал, глядя на небо:
- О мой крокодиль, о мейн аллерлибстер Карльхен! Муттер, муттер,
муттер!
На этот крик отворилась задняя дверь и показалась муттер, в чепце,
румяная, пожилая, но растрепанная, и с визгом бросилась к своему немцу.
Тут-то начался содом: Елена Ивановна выкрикивала, как исступленная,
одно только слово: "Вспороть! вспороть!" - и бросалась к хозяину и к
муттер, по-видимому, упрашивая их - вероятно, в самозабвении - кого-то и за
что-то вспороть. Хозяин же и муттер ни на кого из нас не обращали внимания:
они оба выли, как телята, около ящика.
- Он пропадиль, он сейчас будет лопаль, потому что он проглатиль ганц
чиновник! - кричал хозяин.
- Унзер Карльхен, унзер аллерлибстер Карльхен вирд штербен! - выла
хозяйка.
- Мы сиротт и без клеб! - подхватывал хозяин.
- Вспороть, вспороть, вспороть! - заливалась Елена Ивановна,
вцепившись в сюртук немца.
- Он дразниль крокодиль, - зачем ваш муж дразниль крокодиль! - кричал,
отбиваясь, немец,
таким вниманием и любопытством, какого даже и не запомню. "Ибо, - думал я в
ту роковую минуту, - что, если б вместо Ивана Матвеича случилось все это со
мной, - какова была бы тогда мне неприятность!" Но к делу. Крокодил начал с
того, что, повернув бедного Ивана Матвеича в своих ужасных челюстях к себе
ногами, сперва проглотил самые ноги; потом, отрыгнув немного Ивана
Матвеича, старавшегося выскочить и цеплявшегося руками за ящик, вновь
втянул его в себя уже выше поясницы. Потом, отрыгнув еще, глотнул еще и еще
раз. Таким образом Иван Матвеич видимо исчезал в глазах наших. Наконец,
глотнув окончательно, крокодил вобрал в себя всего моего образованного
друга и на этот раз уже без остатка. На поверхности крокодила можно было
заметить, как проходил по его внутренности Иван Матвеич со всеми своими
формами. Я было уже готовился закричать вновь, как вдруг судьба еще раз
захотела вероломно подшутить над нами: крокодил понатужился, вероятно
давясь от огромности проглоченного им предмета, снова раскрыл всю ужасную
пасть свою, и из нее, в виде последней отрыжки, вдруг на одну секунду
выскочила голова Ивана Матвеича, с отчаянным выражением в лице, причем очки
его мгновенно свалились с его носу на дно ящика. Казалось, эта отчаянная
голова для того только и выскочила, чтоб еще раз бросить последний взгляд
на все предметы и мысленно проститься со всеми светскими удовольствиями. Но
она не успела в своем намерении: крокодил вновь собрался с силами, глотнул
- и вмиг она снова исчезла, в этот раз уже навеки. Это появление и
исчезновение еще живой человеческой головы было так ужасно, но вместе с тем
- от быстроты ли и неожиданности действия или вследствие падения с носу
очков - заключало в себе что-то до того смешное, что я вдруг и совсем
неожиданно фыркнул; но, спохватившись, что смеяться в такую минуту мне в
качестве домашнего друга неприлично, обратился тотчас же к Елене Ивановне и
с симпатическим видом сказал ей:
- Теперь капут нашему Ивану Матвеичу!
Не могу даже и подумать выразить, до какой степени было сильно
волнение Елены Ивановны в продолжение всего процесса. Сначала, после
первого крика, она как бы замерла на месте и смотрела на представлявшуюся
ей кутерьму, по-видимому, равнодушно, но с чрезвычайно выкатившимися
глазами; потом вдруг залилась раздирающим воплем, но я схватил ее за руки.
В это мгновение и хозяин, сначала тоже отупевший от ужаса, вдруг всплеснул
руками и закричал, глядя на небо:
- О мой крокодиль, о мейн аллерлибстер Карльхен! Муттер, муттер,
муттер!
На этот крик отворилась задняя дверь и показалась муттер, в чепце,
румяная, пожилая, но растрепанная, и с визгом бросилась к своему немцу.
Тут-то начался содом: Елена Ивановна выкрикивала, как исступленная,
одно только слово: "Вспороть! вспороть!" - и бросалась к хозяину и к
муттер, по-видимому, упрашивая их - вероятно, в самозабвении - кого-то и за
что-то вспороть. Хозяин же и муттер ни на кого из нас не обращали внимания:
они оба выли, как телята, около ящика.
- Он пропадиль, он сейчас будет лопаль, потому что он проглатиль ганц
чиновник! - кричал хозяин.
- Унзер Карльхен, унзер аллерлибстер Карльхен вирд штербен! - выла
хозяйка.
- Мы сиротт и без клеб! - подхватывал хозяин.
- Вспороть, вспороть, вспороть! - заливалась Елена Ивановна,
вцепившись в сюртук немца.
- Он дразниль крокодиль, - зачем ваш муж дразниль крокодиль! - кричал,
отбиваясь, немец,