ощи полиции не поймет
истины.
Эти слова, высказанные твердо, с весом и выражавшие присутствие духа
необыкновенное, сначала до того изумили нас, что мы все отказались было
верить ушам нашим. Но, разумеется, тотчас же подбежали к крокодильному
ящику и столько же с благоговением, сколько и с недоверчивостью слушали
несчастного узника. Голос его был заглушенный, тоненький и даже крикливый,
как будто выходивший из значительного от нас отдаления. Похоже было на то,
когда какой-либо шутник, уходя в другую комнату и закрыв рот обыкновенной
спальной подушкой, начинает кричать, желая представить оставшейся в другой
комнате публике, как перекликаются два мужика в пустыне или будучи
разделены между собою глубоким оврагом, - что я имел удовольствие слышать
однажды у моих знакомых на святках.
- Иван Матвеич, друг мой, итак, ты жив! - лепетала Елена Ивановна.
- Жив и здоров, - отвечал Иван Матвеич, - и благодаря всевышнего
проглочен без всякого повреждения. Беспокоюсь же единственно о том, как
взглянет на сей эпизод начальство; ибо, получив билет за границу, угодил в
крокодила, что даже и неостроумно...
- Но, друг мой, не заботься об остроумии; прежде всего надобно тебя
отсюда как-нибудь выковырять, - прервала Елена Ивановна.
- Ковыряйт! - вскричал хозяин, - я не дам ковыряйт крокодиль. Теперь
публикум будет ошень больше ходиль, а я буду фуфциг копеек просиль, и
Карльхен перестанет лопаль.
- Гот зей данк! - подхватила хозяйка.
- Они правы, - спокойно заметил Иван Матвеич, - экономический принцип
прежде всего.
- Друг мой, - закричал я, - сейчас же лечу по начальству и буду
жаловаться, ибо предчувствую, что нам одним этой каши не сварить.
- И я то же думаю, - заметил Иван Матвеич, - но без экономического
вознаграждения трудно в наш век торгового кризиса даром вспороть брюхо
крокодилово, а между тем представляется неизбежный вопрос: что возьмет
хозяин за своего крокодила? а с ним и другой: кто заплатит? ибо ты знаешь,
я средств не имею...
- Разве в счет жалованья, - робко заметил я, но хозяин тотчас же меня
прервал:
- Я не продавайт крокодиль, я три тысячи продавайт крокодиль, я четыре
тысячи продавайт крокодиль! Теперь публикум будет много ходиль. Я пять
тысяч продавайт крокодиль!
Одним словом, он куражился нестерпимо; корыстолюбие и гнусная алчность
радостно сияли в глазах его.
- Еду! - закричал я в негодовании.
- И я! и я тоже! я поеду к самому Андрею Осипычу, я смягчу его моими
слезами, - заныла Елена Ивановна.
- Не делай этого, друг мой, - поспешно прервал ее Иван Матвеич, ибо
давно уже ревновал свою супругу к Андрею Осипычу и знал, что она рада
съездить поплакать перед образованным человеком, потому что слезы к ней
очень шли. - Да и тебе, мой друг, не советую, - продолжал он, обращаясь ко
мне, - нечего ехать прямо с бухты-барахты; еще что из этого выйдет. А
заезжай-ка ты лучше сегодня, так, в виде частного посещения, к Тимофею
Семенычу. Человек он старомодный и недалекий, но солидный и, главное, -
прямой. Поклонись ему от меня и опиши обстоятельства дела. Так как я должен
ему за последний ералаш семь рублей, то передай их ему при этом удобном
случае: это смягчит сурового старика. Во всяком случае, его совет может
послужить для нас руководством. А теперь уведи пока Елену Ивановну...
Успокойся, друг мой, - продолжал он ей, - я устал от всех этих криков и
бабьих дрязг и желаю немного соснуть. З
истины.
Эти слова, высказанные твердо, с весом и выражавшие присутствие духа
необыкновенное, сначала до того изумили нас, что мы все отказались было
верить ушам нашим. Но, разумеется, тотчас же подбежали к крокодильному
ящику и столько же с благоговением, сколько и с недоверчивостью слушали
несчастного узника. Голос его был заглушенный, тоненький и даже крикливый,
как будто выходивший из значительного от нас отдаления. Похоже было на то,
когда какой-либо шутник, уходя в другую комнату и закрыв рот обыкновенной
спальной подушкой, начинает кричать, желая представить оставшейся в другой
комнате публике, как перекликаются два мужика в пустыне или будучи
разделены между собою глубоким оврагом, - что я имел удовольствие слышать
однажды у моих знакомых на святках.
- Иван Матвеич, друг мой, итак, ты жив! - лепетала Елена Ивановна.
- Жив и здоров, - отвечал Иван Матвеич, - и благодаря всевышнего
проглочен без всякого повреждения. Беспокоюсь же единственно о том, как
взглянет на сей эпизод начальство; ибо, получив билет за границу, угодил в
крокодила, что даже и неостроумно...
- Но, друг мой, не заботься об остроумии; прежде всего надобно тебя
отсюда как-нибудь выковырять, - прервала Елена Ивановна.
- Ковыряйт! - вскричал хозяин, - я не дам ковыряйт крокодиль. Теперь
публикум будет ошень больше ходиль, а я буду фуфциг копеек просиль, и
Карльхен перестанет лопаль.
- Гот зей данк! - подхватила хозяйка.
- Они правы, - спокойно заметил Иван Матвеич, - экономический принцип
прежде всего.
- Друг мой, - закричал я, - сейчас же лечу по начальству и буду
жаловаться, ибо предчувствую, что нам одним этой каши не сварить.
- И я то же думаю, - заметил Иван Матвеич, - но без экономического
вознаграждения трудно в наш век торгового кризиса даром вспороть брюхо
крокодилово, а между тем представляется неизбежный вопрос: что возьмет
хозяин за своего крокодила? а с ним и другой: кто заплатит? ибо ты знаешь,
я средств не имею...
- Разве в счет жалованья, - робко заметил я, но хозяин тотчас же меня
прервал:
- Я не продавайт крокодиль, я три тысячи продавайт крокодиль, я четыре
тысячи продавайт крокодиль! Теперь публикум будет много ходиль. Я пять
тысяч продавайт крокодиль!
Одним словом, он куражился нестерпимо; корыстолюбие и гнусная алчность
радостно сияли в глазах его.
- Еду! - закричал я в негодовании.
- И я! и я тоже! я поеду к самому Андрею Осипычу, я смягчу его моими
слезами, - заныла Елена Ивановна.
- Не делай этого, друг мой, - поспешно прервал ее Иван Матвеич, ибо
давно уже ревновал свою супругу к Андрею Осипычу и знал, что она рада
съездить поплакать перед образованным человеком, потому что слезы к ней
очень шли. - Да и тебе, мой друг, не советую, - продолжал он, обращаясь ко
мне, - нечего ехать прямо с бухты-барахты; еще что из этого выйдет. А
заезжай-ка ты лучше сегодня, так, в виде частного посещения, к Тимофею
Семенычу. Человек он старомодный и недалекий, но солидный и, главное, -
прямой. Поклонись ему от меня и опиши обстоятельства дела. Так как я должен
ему за последний ералаш семь рублей, то передай их ему при этом удобном
случае: это смягчит сурового старика. Во всяком случае, его совет может
послужить для нас руководством. А теперь уведи пока Елену Ивановну...
Успокойся, друг мой, - продолжал он ей, - я устал от всех этих криков и
бабьих дрязг и желаю немного соснуть. З