ить тут для богатых. Это религия богатых и
уж без маски. По крайней мере рационально и без обмана. У этих убежденных
до отупения профессоров религии есть одна своего рода забава: это
миссионерство. Исходят всю землю, зайдут в глубь Африки, чтоб обратить
одного дикого, и забывают миллион диких в Лондоне за то, что у тех нечем
платить им. Но богатые англичане и вообще все тамошние золотые тельцы
чрезвычайно религиозны, мрачно, угрюмо и своеобразно. Английские поэты
испокон веку любят воспевать красоту пасторских жилищ в провинции,
осененных столетними дубами и вязами, их добродетельных жен и идеально
прекрасных, белокурых дочерей с голубыми глазами.
Но когда проходит ночь и начинается день, тот же гордый и мрачный дух
снова царственно проносится над исполинским городом. Он не тревожится тем,
что было ночью, не тревожится и тем, что видит кругом себя днем. Ваал царит
и даже не требует покорности, потому что в ней убежден. Вера его в себя
безгранична; он презрительно и спокойно, чтоб только отвязаться, подает
организованную милостыню, и затем поколебать его самоуверенность
невозможно. Ваал не прячет от себя, как делают, например, в Париже, иных
диких, подозрительных и тревожных явлений жизни. Бедность, страдание, ропот
и отупение массы его не тревожат нисколько. Он презрительно позволяет всем
этим подозрительным и зловещим явлениям жить рядом с его жизнью, подле,
наяву. Он не старается трусливо, как парижанин, усиленно разуверять себя,
ободрять и доносить самому себе, что все спокойно и благополучно. Он не
прячет, как в Париже, куда-то бедных, чтоб те не тревожили и не пугали
напрасно его сна. Парижанин, как птица страус, любит затыкать свою голову в
песок, чтоб так уж и не видать настигающих его охотников. В Париже... Но,
однако, что ж это я! Я опять не в Париже... Да когда ж это, господи, я
приучусь к порядку...
Глава VI
Опыт о буржуа
Отчего же здесь все это ежится, отчего все это хочет разменяться на
мелкую монету, стесниться, стушеваться, "нет меня, нет совсем на свете; я
спрятался, проходите, пожалуйста, мимо и не замечайте меня, сделайте вид,
как будто вы меня не видите, проходите, проходите!"
- Да о ком вы говорите? Кто ежится?
- Да буржуа.
- Помилуйте, он король, он всё, le tiers etat с'est tout, а вы -
ежится!
- Да-с, а отчего он так спрятался под императора Наполеона? Отчего он
забыл высокий слог в палате депутатов, который он так любил прежде? Отчего
он не хочет ничего вспоминать и руками машет, когда ему напомнят о
чем-нибудь, что было в старину? Отчего у него тотчас же на уме, и в глазах,
и на языке тревога, когда другие чего-нибудь осмелятся пожелать в его
присутствии? Отчего, когда он сам сдуру разблажится и чего-нибудь вдруг
пожелает, то тотчас же вздрогнет и начнет открещиваться: "Господи! да что
это я, наконец!" - и долго еще после того совестливо старается загладить
свое поведение старанием и послушанием? Отчего он смотрит и чуть не
говорит: "Вот, поторгую сегодня маленько в лавочке, да бог даст завтра
опять поторгую, может, и послезавтра, если будет великая милость
господня... Ну, а там, а там, только бы вот поскорее накопить хоть
крошечку, и - apres moi le deluge!". Отчего он куда-то прибрал всех бедных
и уверяет, что их совсем нет? Отчего он довольствуется казенной
литературой. Отчего ему ужасно хочется уверить себя, что его журналы
неподкупны? Отчего он соглаша
уж без маски. По крайней мере рационально и без обмана. У этих убежденных
до отупения профессоров религии есть одна своего рода забава: это
миссионерство. Исходят всю землю, зайдут в глубь Африки, чтоб обратить
одного дикого, и забывают миллион диких в Лондоне за то, что у тех нечем
платить им. Но богатые англичане и вообще все тамошние золотые тельцы
чрезвычайно религиозны, мрачно, угрюмо и своеобразно. Английские поэты
испокон веку любят воспевать красоту пасторских жилищ в провинции,
осененных столетними дубами и вязами, их добродетельных жен и идеально
прекрасных, белокурых дочерей с голубыми глазами.
Но когда проходит ночь и начинается день, тот же гордый и мрачный дух
снова царственно проносится над исполинским городом. Он не тревожится тем,
что было ночью, не тревожится и тем, что видит кругом себя днем. Ваал царит
и даже не требует покорности, потому что в ней убежден. Вера его в себя
безгранична; он презрительно и спокойно, чтоб только отвязаться, подает
организованную милостыню, и затем поколебать его самоуверенность
невозможно. Ваал не прячет от себя, как делают, например, в Париже, иных
диких, подозрительных и тревожных явлений жизни. Бедность, страдание, ропот
и отупение массы его не тревожат нисколько. Он презрительно позволяет всем
этим подозрительным и зловещим явлениям жить рядом с его жизнью, подле,
наяву. Он не старается трусливо, как парижанин, усиленно разуверять себя,
ободрять и доносить самому себе, что все спокойно и благополучно. Он не
прячет, как в Париже, куда-то бедных, чтоб те не тревожили и не пугали
напрасно его сна. Парижанин, как птица страус, любит затыкать свою голову в
песок, чтоб так уж и не видать настигающих его охотников. В Париже... Но,
однако, что ж это я! Я опять не в Париже... Да когда ж это, господи, я
приучусь к порядку...
Глава VI
Опыт о буржуа
Отчего же здесь все это ежится, отчего все это хочет разменяться на
мелкую монету, стесниться, стушеваться, "нет меня, нет совсем на свете; я
спрятался, проходите, пожалуйста, мимо и не замечайте меня, сделайте вид,
как будто вы меня не видите, проходите, проходите!"
- Да о ком вы говорите? Кто ежится?
- Да буржуа.
- Помилуйте, он король, он всё, le tiers etat с'est tout, а вы -
ежится!
- Да-с, а отчего он так спрятался под императора Наполеона? Отчего он
забыл высокий слог в палате депутатов, который он так любил прежде? Отчего
он не хочет ничего вспоминать и руками машет, когда ему напомнят о
чем-нибудь, что было в старину? Отчего у него тотчас же на уме, и в глазах,
и на языке тревога, когда другие чего-нибудь осмелятся пожелать в его
присутствии? Отчего, когда он сам сдуру разблажится и чего-нибудь вдруг
пожелает, то тотчас же вздрогнет и начнет открещиваться: "Господи! да что
это я, наконец!" - и долго еще после того совестливо старается загладить
свое поведение старанием и послушанием? Отчего он смотрит и чуть не
говорит: "Вот, поторгую сегодня маленько в лавочке, да бог даст завтра
опять поторгую, может, и послезавтра, если будет великая милость
господня... Ну, а там, а там, только бы вот поскорее накопить хоть
крошечку, и - apres moi le deluge!". Отчего он куда-то прибрал всех бедных
и уверяет, что их совсем нет? Отчего он довольствуется казенной
литературой. Отчего ему ужасно хочется уверить себя, что его журналы
неподкупны? Отчего он соглаша