ду как-то милее теперешних, потому что были больше свои. Одним словом,
все эти господа были народ простой, кряжевой; до корней не доискивались,
брали, драли, крали, спины гнули с умилением, и мирно и жирно проживали
свой век "в добросовестном ребяческом разврате". Мне даже сдается, что все
эти деды были вовсе не так и наивны, даже в отношении де Роганов и
Монбазонов.
Даже, может, и пребольшие подчас были плуты и себе на уме в отношении
ко всем тогдашним европейским влияниям сверху. Вся эта фантасмагория, весь
этот маскарад, все эти французские кафтаны, манжеты, парики, шпажонки, все
эти дебелые, неуклюжие ноги, влезавшие в шелковые чулки; эти тогдашние
солдатики в немецких париках и штиблетах - все это, мне кажется, были
ужасные плутни, подобострастно-лакейское надувание снизу, так что даже сам
народ иной раз это замечал и понимал. Конечно, можно быть и подьячим, и
плутом, и бригадиром и в то же время пренаивно и трогательно быть уверену,
что кавалер де Роган и есть самый "субдительный суперфлю". Но ведь это
ничему не мешало: Гвоздиловы гвоздили по-прежнему, наших де Роганов наш
Потемкин и всякий подобный ему чуть не секли у себя на конюшне, Монбазоны
драли с живого и с мертвого, кулаками в манжетах и ногами в шелковых чулках
давались подзатыльники и подспинники, а маркизы валялись на куртагах,
Отважно жертвуя затылком.
Одним словом, вся эта заказная и приказанная Европа удивительно как
удобно уживалась у нас тогда, начиная с Петербурга - самого фантастического
города, с самой фантастической историей из всех городов земного шара.
Ну теперь уж не то, и Петербург взял свое. Теперь уж мы вполне
европейцы и доросли. Теперь уж сам Гвоздилов сноровку держит, когда
гвоздить приходится, приличие наблюдает, французским буржуа делается, а еще
немного пройдет, и, как североамериканец Южных штатов, текстами начнет
защищать необходимость торговли неграми. Впрочем, защита текстами из
американских штатов сильно и в Европу теперь переходит. Вот приеду туда -
сам своими глазами увижу, - думал я. Никогда из книг не научишься тому, что
своими глазами увидишь. А кстати, по поводу Гвоздилова: почему именно не
Софье, представительнице благородного и гуманно-европейского развития в
комедии, вложил Фонвизин одну из замечательнейших фраз в своем "Бригадире",
а дуре бригадирше, которую уж он до того подделывал дурой, да еще не
простой, а ретроградной дурой, что все нитки наружу вышли и все глупости,
которые она говорит, точно не она говорит, а кто-то другой, спрятавшийся
сзади? А когда надо было правду сказать, ее все-таки сказала не Софья, а
бригадирша. Ведь он ее не только круглой дурой, даже и дурной женщиной
сделал; а все-таки как будто побоялся и даже художественно-невозможным
почел, чтоб такая фраза из уст благовоспитанной по-оранжерейному Софьи
выскочила, и почел как бы натуральнее, чтоб ее изрекла простая, глупая
баба. Вот это место, его стоит вспомнить. Это чрезвычайно любопытно и
именно тем, что написано безо всякого намерения и заднего слова, наивно и
даже, может быть, нечаянно. Бригадирша говорит Софье:
"... У нас был нашего полку первой роты капитан, по прозванию
Гвоздилов; жена у него была такая изрядная-изрядная молодка. Так, бывало,
он рассерчает за что-нибудь, а больше хмельной; так веришь ли богу, мать
моя, что гвоздит он, гвоздит ее, бывало, в чем душа останется, а ни дай, ни
вынеси за што. Ну мы, наша сторона дело, а ино наплачешься, на нее глядя.
все эти господа были народ простой, кряжевой; до корней не доискивались,
брали, драли, крали, спины гнули с умилением, и мирно и жирно проживали
свой век "в добросовестном ребяческом разврате". Мне даже сдается, что все
эти деды были вовсе не так и наивны, даже в отношении де Роганов и
Монбазонов.
Даже, может, и пребольшие подчас были плуты и себе на уме в отношении
ко всем тогдашним европейским влияниям сверху. Вся эта фантасмагория, весь
этот маскарад, все эти французские кафтаны, манжеты, парики, шпажонки, все
эти дебелые, неуклюжие ноги, влезавшие в шелковые чулки; эти тогдашние
солдатики в немецких париках и штиблетах - все это, мне кажется, были
ужасные плутни, подобострастно-лакейское надувание снизу, так что даже сам
народ иной раз это замечал и понимал. Конечно, можно быть и подьячим, и
плутом, и бригадиром и в то же время пренаивно и трогательно быть уверену,
что кавалер де Роган и есть самый "субдительный суперфлю". Но ведь это
ничему не мешало: Гвоздиловы гвоздили по-прежнему, наших де Роганов наш
Потемкин и всякий подобный ему чуть не секли у себя на конюшне, Монбазоны
драли с живого и с мертвого, кулаками в манжетах и ногами в шелковых чулках
давались подзатыльники и подспинники, а маркизы валялись на куртагах,
Отважно жертвуя затылком.
Одним словом, вся эта заказная и приказанная Европа удивительно как
удобно уживалась у нас тогда, начиная с Петербурга - самого фантастического
города, с самой фантастической историей из всех городов земного шара.
Ну теперь уж не то, и Петербург взял свое. Теперь уж мы вполне
европейцы и доросли. Теперь уж сам Гвоздилов сноровку держит, когда
гвоздить приходится, приличие наблюдает, французским буржуа делается, а еще
немного пройдет, и, как североамериканец Южных штатов, текстами начнет
защищать необходимость торговли неграми. Впрочем, защита текстами из
американских штатов сильно и в Европу теперь переходит. Вот приеду туда -
сам своими глазами увижу, - думал я. Никогда из книг не научишься тому, что
своими глазами увидишь. А кстати, по поводу Гвоздилова: почему именно не
Софье, представительнице благородного и гуманно-европейского развития в
комедии, вложил Фонвизин одну из замечательнейших фраз в своем "Бригадире",
а дуре бригадирше, которую уж он до того подделывал дурой, да еще не
простой, а ретроградной дурой, что все нитки наружу вышли и все глупости,
которые она говорит, точно не она говорит, а кто-то другой, спрятавшийся
сзади? А когда надо было правду сказать, ее все-таки сказала не Софья, а
бригадирша. Ведь он ее не только круглой дурой, даже и дурной женщиной
сделал; а все-таки как будто побоялся и даже художественно-невозможным
почел, чтоб такая фраза из уст благовоспитанной по-оранжерейному Софьи
выскочила, и почел как бы натуральнее, чтоб ее изрекла простая, глупая
баба. Вот это место, его стоит вспомнить. Это чрезвычайно любопытно и
именно тем, что написано безо всякого намерения и заднего слова, наивно и
даже, может быть, нечаянно. Бригадирша говорит Софье:
"... У нас был нашего полку первой роты капитан, по прозванию
Гвоздилов; жена у него была такая изрядная-изрядная молодка. Так, бывало,
он рассерчает за что-нибудь, а больше хмельной; так веришь ли богу, мать
моя, что гвоздит он, гвоздит ее, бывало, в чем душа останется, а ни дай, ни
вынеси за што. Ну мы, наша сторона дело, а ино наплачешься, на нее глядя.