оит в непостижимой скромности: до сих пор не издал еще полного собрания
своих сочинений. Ну так вот, раз напечатал он в смеси в "Современнике"
очень давно уже "Записки моего деда". Вообразите, что мог записать тогда
этот дебелый, семидесятилетний, екатерининский дед, видавший виды, бывавший
на куртагах и под Очаковом, воротившись в свою вотчину и принявшись за свои
воспоминания. То-то, должно быть, интересно было записать. Чего-чего не
перевидал человек! Ну так вот у него все состоит из следующих анекдотов:
"Остроумный ответ кавалера де Монбазона. Некогда одна молодая и весьма
пригожая девица кавалера де Монбазона в присутствии короля хладнокровно
спрашивала:"Государь мой, что к чему привешено, собака к хвосту или хвост к
собаке?" На что сей кавалер, будучи в отповедях весьма искусен, нисколько
не смятенным, но, напротив, постоянным голосом ответствовал: "Никому,
сударыня, собаку за хвост, как и за голову, взять невозбранно". Сей ответ
оному королю большое удовольствие причинивши, и кавалер тот не без награды
за него остался".
Вы думаете, что это надуванье, вздор, что никогда такого деда и на
свете не было. Но клянусь вам, что я сам лично в детстве моем, когда мне
было десять лет от роду, читал одну книжку екатерининского времени, в
которой и прочел следующий анекдот. Я тогда же его затвердил наизусть - так
он приманил меня - и с тех пор не забыл:
"Остроумный ответ кавалера де Рогана. Известно, что у кавалера де
Рогана весьма дурно изо рту пахло. Однажды, присутствуя при пробуждении
принца де Конде, сей последний сказал ему: "Отстранитесь, кавалер де Роган,
ибо от вас весьма дурно пахнет". На что сей кавалер немедленно
ответствовал: "Это не от меня, всемилостивейший принц, а от вас, ибо вы
только что встаете с постели"".
То есть вообразите только себе этого помещика, старого воина, пожалуй
еще без руки, со старухой помещицей, с сотней дворни, с детьми
Митрофанушками, ходящего по субботам в баню и парящегося до самозабвения; и
вот он, в очках на носу, важно и торжественно читает по складам подобные
анекдоты, да еще принимает всё за самую настоящую суть, чуть-чуть не за
обязанность по службе. И что за наивная тогдашняя вера в цельность и
необходимость подобных европейских известий. "Известно, дескать, что у
кавалера де Рогана весьма дурно изо рту пахло"... Кому известно, зачем
известно, каким медведям в Тамбовской губернии это известно? Да кто еще и
знать-то про это захочет? Но подобные вольнодумные вопросы деда не смущают.
С самой детской верой соображает он, что сие "собранье острых слов" при
дворе известно, и довольно с него. Да, конечно, тогда нам легко давалась
Европа, физически, разумеется. Нравственно-то, конечно, обходилось не без
плетей. Напяливали шелковые чулки, парики, привешивали шпажонки - вот и
европеец. И не только не мешало все это, но даже нравилось. На деле же все
оставалось по-прежнему: так же отложив де Рогана (о котором, впрочем,
только всего и знали, что у него весьма дурно изо рту пахло) в сторону и
сняв очки, расправлялись с своей дворней, так же патриархально обходились с
семейством, так же драли на конюшне мелкопоместного соседа, если сгрубит,
так же подличали перед высшим лицом. Даже мужику были понятнее: меньше его
презирали, меньше его обычаем брезгали, больше знали о нем, меньше чужими
были ему, меньше немцами. А что важничали перед ним, так как же барину не
поважничать, - на то барин. Хоть и до смерти засекали, а все-таки были
наро
своих сочинений. Ну так вот, раз напечатал он в смеси в "Современнике"
очень давно уже "Записки моего деда". Вообразите, что мог записать тогда
этот дебелый, семидесятилетний, екатерининский дед, видавший виды, бывавший
на куртагах и под Очаковом, воротившись в свою вотчину и принявшись за свои
воспоминания. То-то, должно быть, интересно было записать. Чего-чего не
перевидал человек! Ну так вот у него все состоит из следующих анекдотов:
"Остроумный ответ кавалера де Монбазона. Некогда одна молодая и весьма
пригожая девица кавалера де Монбазона в присутствии короля хладнокровно
спрашивала:"Государь мой, что к чему привешено, собака к хвосту или хвост к
собаке?" На что сей кавалер, будучи в отповедях весьма искусен, нисколько
не смятенным, но, напротив, постоянным голосом ответствовал: "Никому,
сударыня, собаку за хвост, как и за голову, взять невозбранно". Сей ответ
оному королю большое удовольствие причинивши, и кавалер тот не без награды
за него остался".
Вы думаете, что это надуванье, вздор, что никогда такого деда и на
свете не было. Но клянусь вам, что я сам лично в детстве моем, когда мне
было десять лет от роду, читал одну книжку екатерининского времени, в
которой и прочел следующий анекдот. Я тогда же его затвердил наизусть - так
он приманил меня - и с тех пор не забыл:
"Остроумный ответ кавалера де Рогана. Известно, что у кавалера де
Рогана весьма дурно изо рту пахло. Однажды, присутствуя при пробуждении
принца де Конде, сей последний сказал ему: "Отстранитесь, кавалер де Роган,
ибо от вас весьма дурно пахнет". На что сей кавалер немедленно
ответствовал: "Это не от меня, всемилостивейший принц, а от вас, ибо вы
только что встаете с постели"".
То есть вообразите только себе этого помещика, старого воина, пожалуй
еще без руки, со старухой помещицей, с сотней дворни, с детьми
Митрофанушками, ходящего по субботам в баню и парящегося до самозабвения; и
вот он, в очках на носу, важно и торжественно читает по складам подобные
анекдоты, да еще принимает всё за самую настоящую суть, чуть-чуть не за
обязанность по службе. И что за наивная тогдашняя вера в цельность и
необходимость подобных европейских известий. "Известно, дескать, что у
кавалера де Рогана весьма дурно изо рту пахло"... Кому известно, зачем
известно, каким медведям в Тамбовской губернии это известно? Да кто еще и
знать-то про это захочет? Но подобные вольнодумные вопросы деда не смущают.
С самой детской верой соображает он, что сие "собранье острых слов" при
дворе известно, и довольно с него. Да, конечно, тогда нам легко давалась
Европа, физически, разумеется. Нравственно-то, конечно, обходилось не без
плетей. Напяливали шелковые чулки, парики, привешивали шпажонки - вот и
европеец. И не только не мешало все это, но даже нравилось. На деле же все
оставалось по-прежнему: так же отложив де Рогана (о котором, впрочем,
только всего и знали, что у него весьма дурно изо рту пахло) в сторону и
сняв очки, расправлялись с своей дворней, так же патриархально обходились с
семейством, так же драли на конюшне мелкопоместного соседа, если сгрубит,
так же подличали перед высшим лицом. Даже мужику были понятнее: меньше его
презирали, меньше его обычаем брезгали, больше знали о нем, меньше чужими
были ему, меньше немцами. А что важничали перед ним, так как же барину не
поважничать, - на то барин. Хоть и до смерти засекали, а все-таки были
наро