ред самим собой ясно высказаться. Иная живучая, сильная мысль в три
поколения не выяснится, так что финал выходит иногда совсем не похож на
начало..." И вот все-то эти праздные мысли поневоле осаждали меня перед
Европой в вагоне, отчасти, впрочем, от скуки и от нечего делать. Ведь надо
же быть откровенным! До сих пор у нас о таких предметах только те, которым
нечего делать, задумываются. Ах, как скучно праздно в вагоне сидеть, ну вот
точь-в-точь так же, как скучно у нас на Руси без своего дела жить. Хоть и
везут тебя, хоть и заботятся о тебе, хоть подчас даже так убаюкают, что,
кажется бы, и желать больше нечего, а все-таки тоска, тоска и именно
потому, что сам ничего не делаешь, потому что уж слишком о тебе заботятся,
а ты сиди да жди, когда еще довезут. Право, иной раз так бы и выскочил из
вагона да сбоку подле машины на своих ногах побежал. Пусть выйдет хуже,
пусть с непривычки устану, собьюсь, нужды нет! Зато сам, своими ногами иду,
зато себе дело нашел и сам его делаю, зато если случится, что столкнутся
вагоны и полетят вверх ногами, так уж не буду сложа руки запертый сидеть,
своими боками за чужую вину отвечать...
Бог знает что иногда на безделье вздумается!
А между тем уж смеркалось. В вагонах стали зажигать огни. Напротив
меня помещались муж и жена, уже пожилые, помещики, и, кажется, хорошие
люди. Они спешили на выставку в Лондон и всего-то на несколько дней, а дома
оставили семейство. Справа подле меня находился один русский, проживавший
сряду десять лет в Лондоне по коммерческим делам в конторе, только на две
недели приезжавший теперь по делам в Петербург и, кажется, совершенно
потерявший понятие о тоске по родине. Слева сидел чистый, кровный
англичанин, рыжий, с английским пробором на голове и усиленно серьезный. Он
во всю дорогу не сказал ни с кем из нас ни одного самого маленького
словечка ни на каком языке, днем читал, не отрываясь, какую-то книжку той
мельчайшей английской печати, которую только могут переносить англичане да
еще похваливать за удобство, и, как только стало десять часов вечера,
немедленно снял свои сапоги и надел туфли. Вероятно, это так заведено у
него было всю жизнь, и менять своих привычек он не хотел и в вагоне. Скоро
все задремали; свист и постукиванье машины нагоняли какую-то неотразимую
дремоту. Я сидел, думал-думал и, уж не знаю как, додумался до того, что
"рассудка француз не имеет", чем и начал эту главу. А знаете ли что: меня
что-то подмывает, покамест доберемся мы до Парижа, сообщить вам мои
вагонные размышления, так, во имя гуманности: ведь было же мне скучно в
вагоне, ну так пусть теперь будет скучно и вам. Впрочем, других читателей
надобно выгородить, а для этого включу-ка я все эти размышления нарочно в
особую главу и назову ее лишней. Вы-то над ней поскучайте, а другие, как
лишнюю, могут и выкинуть. С читателем нужно обращаться осторожно и
совестливо, ну а с друзьями можно и покороче. Итак:
Глава III
и совершенно лишняя
Это, впрочем, были не размышления, а так, какие-то созерцания,
произвольные представления, даже мечтания "о том. о сем, а больше ни о
чем". Во-первых, я заехал в старину и раздумался прежде всего о человеке,
сотворившем вышеприведенный афоризм о французском рассудке, так, ни с того
ни с сего раздумался, именно по поводу афоризма. Этот человек по своему
времени был большой либерал. Но хоть и таскал он всю жизнь на себе
неизвестно зачем французс
поколения не выяснится, так что финал выходит иногда совсем не похож на
начало..." И вот все-то эти праздные мысли поневоле осаждали меня перед
Европой в вагоне, отчасти, впрочем, от скуки и от нечего делать. Ведь надо
же быть откровенным! До сих пор у нас о таких предметах только те, которым
нечего делать, задумываются. Ах, как скучно праздно в вагоне сидеть, ну вот
точь-в-точь так же, как скучно у нас на Руси без своего дела жить. Хоть и
везут тебя, хоть и заботятся о тебе, хоть подчас даже так убаюкают, что,
кажется бы, и желать больше нечего, а все-таки тоска, тоска и именно
потому, что сам ничего не делаешь, потому что уж слишком о тебе заботятся,
а ты сиди да жди, когда еще довезут. Право, иной раз так бы и выскочил из
вагона да сбоку подле машины на своих ногах побежал. Пусть выйдет хуже,
пусть с непривычки устану, собьюсь, нужды нет! Зато сам, своими ногами иду,
зато себе дело нашел и сам его делаю, зато если случится, что столкнутся
вагоны и полетят вверх ногами, так уж не буду сложа руки запертый сидеть,
своими боками за чужую вину отвечать...
Бог знает что иногда на безделье вздумается!
А между тем уж смеркалось. В вагонах стали зажигать огни. Напротив
меня помещались муж и жена, уже пожилые, помещики, и, кажется, хорошие
люди. Они спешили на выставку в Лондон и всего-то на несколько дней, а дома
оставили семейство. Справа подле меня находился один русский, проживавший
сряду десять лет в Лондоне по коммерческим делам в конторе, только на две
недели приезжавший теперь по делам в Петербург и, кажется, совершенно
потерявший понятие о тоске по родине. Слева сидел чистый, кровный
англичанин, рыжий, с английским пробором на голове и усиленно серьезный. Он
во всю дорогу не сказал ни с кем из нас ни одного самого маленького
словечка ни на каком языке, днем читал, не отрываясь, какую-то книжку той
мельчайшей английской печати, которую только могут переносить англичане да
еще похваливать за удобство, и, как только стало десять часов вечера,
немедленно снял свои сапоги и надел туфли. Вероятно, это так заведено у
него было всю жизнь, и менять своих привычек он не хотел и в вагоне. Скоро
все задремали; свист и постукиванье машины нагоняли какую-то неотразимую
дремоту. Я сидел, думал-думал и, уж не знаю как, додумался до того, что
"рассудка француз не имеет", чем и начал эту главу. А знаете ли что: меня
что-то подмывает, покамест доберемся мы до Парижа, сообщить вам мои
вагонные размышления, так, во имя гуманности: ведь было же мне скучно в
вагоне, ну так пусть теперь будет скучно и вам. Впрочем, других читателей
надобно выгородить, а для этого включу-ка я все эти размышления нарочно в
особую главу и назову ее лишней. Вы-то над ней поскучайте, а другие, как
лишнюю, могут и выкинуть. С читателем нужно обращаться осторожно и
совестливо, ну а с друзьями можно и покороче. Итак:
Глава III
и совершенно лишняя
Это, впрочем, были не размышления, а так, какие-то созерцания,
произвольные представления, даже мечтания "о том. о сем, а больше ни о
чем". Во-первых, я заехал в старину и раздумался прежде всего о человеке,
сотворившем вышеприведенный афоризм о французском рассудке, так, ни с того
ни с сего раздумался, именно по поводу афоризма. Этот человек по своему
времени был большой либерал. Но хоть и таскал он всю жизнь на себе
неизвестно зачем французс